Книга Магазинчик бесценных вещей, страница 74 – Лоренца Джентиле

— Любовь придет, когда будет нужно. В этот день и солнце может светить, не переживай. Всему свое время.

Я знаю, что всему свое время, но для всех ли оно приходит? Можно ведь прождать любви всю жизнь. В Ноев ковчег все заходят парами. Похоже, Ной намекает, что наименьший общий знаменатель жизни – это два. Что же будет с людьми без пары во время Всемирного потопа?

— Вообще, по правде говоря, я и не знаю, что бы я делала с этим мужем, – отмахиваюсь я, пытаясь себя приободрить. – Мне и себя достаточно.

Далия улыбается печальной улыбкой.

— Нет человека, который был бы как остров, душа моя.

«Почему тогда я чувствую себя так далеко от суши?» – хочу я ответить. Но вместо этого говорю:

— Мой отец считал, что каждый из нас содержит в себе все, что ему нужно, и нет нужды полагаться на других. Все свои потребности мы можем удовлетворить самостоятельно. Мы сами можем быть себе друзьями, родителями, наперсниками и всеми, кем захотим.

— Если бы это было так, мы бы с тобой чувствовали себя счастливее, чем мы есть, согласна?

Я улыбаюсь, пытаясь скрыть грусть, хоть и понимаю теперь, что в этом нет смысла. Рыбак рыбака видит издалека – синьора Далия с самого начала сказала мне, что раскусила меня. Этого я, с головой погрузившись в себя, не осознавала: да, одиночество накладывает на людей определенный отпечаток, будь то секундное колебание перед тем, как заговорить, или избегание чужого взгляда. Что у меня нет ни настоящих друзей, ни родных, Далия поняла сразу.

— Высшей ценностью нынче считается независимость, – сетует синьора Далия. – От любых обязательств избавляемся запросто. Надоел человек или работа? С глаз долой – из сердца вон: найдутся еще, а потом еще, и еще, и еще, до бесконечности. Каждый новый поезд обещает увезти нас все дальше. Но совершенство – это иллюзия, душа моя.

Она открывает бутылку ликера и наливает две рюмки. Сверлит меня взглядом, пытаясь понять, какое впечатление произвели на меня ее слова.

Она протягивает мне рюмку:

— Раньше, когда вещь ломалась, мы десять раз ее чинили, прежде чем выкинуть. И делали это с любовью.

Я наблюдаю сквозь полированные грани, как в рюмке колышется ликер.

— Как в кино ничего не было, – продолжает она. – Но мы не жаловались.

Ликер вязкой массой стекает по небу, обжигая мне горло. Я вспоминаю о Крепости и о любви, которую я знала. Любви, которая прощала, чинила и латала все, но была слишком упрямой, слишком бескомпромиссной, чтобы залатать саму себя.

— А как узнать, синьора Далия, как убедиться, что нет пути назад? Что близкого человека больше не вернуть?

Она пристально на меня смотрит, а потом с уверенностью отвечает:

— Человек сам должен сказать тебе, душа моя.

— Как же?

— Он найдет способ, нужно только прислушаться.

Я смакую горький привкус ликера, оставшийся во рту.

— Некоторые вещи, некоторые люди не дают себя починить… – говорю я, пытаясь себя утешить. И думаю о своем отце.

Синьора Далия кладет ладонь на мою руку.

— Значится, тут ничего не поделаешь.

Я вздыхаю в надежде отогнать тоску. Я была не права? Или это он ошибался? Будь я другой, это бы что-то поменяло?

— Ты спрашивала меня о муже… – вдруг произносит синьора Далия, спасая меня от безысходности этих мрачных мыслей. – Ну что ж, я девятая из двенадцати детей. Росли мы в деревне. В бескрайних полях. У кого-то из нас было будущее, а кого-то, как меня, впереди ожидали одни поля. Я выросла, но за всю жизнь, кроме них, ничего не видела.