Книга Магазинчик бесценных вещей, страница 92 – Лоренца Джентиле

Когда маму привезли в палату, я села рядом с ней. По потолку шла тоненькая трещина, и мне тут же захотелось принести стремянку и заштукатурить ее. От трещин – теперь я это уяснила – нужно избавляться немедленно.

— Вам с Андреа надо уйти, – прошептала вдруг мама, не открывая глаз. Ее голос исходил будто не изо рта, а из какого-то тайника в ее теле, из потайного места, о наличии которого даже она сама не подозревала. – Мы с папой умеем о себе позаботиться. Мы справимся.

— Что ты такое говоришь, мама! Мы скоро вернемся домой и будем все вместе.

— Мы уже достаточно были вместе. Более чем достаточно. И чего мы добились? Чтобы уйти из нашего дома, вам придется сбежать. Так бегите же. Сделайте это для меня, я оказалась слишком слаба для этого. Наша мечта превратилась в кошмар, стремление к свободе – в клетку… Только отец твой этого не осознает. Он уже слишком далеко. В тысяче световых лет от нас. Мы его потеряли. И ничего нельзя сделать, чтобы его спасти. Я клянусь тебе, поверь мне. Ничего. Но вы всё еще можете спастись сами. Ты сильная, Гея. Ты сможешь. В тебе столько удивительных качеств. Ты готова встретиться с миром, даже если пока не осознаешь этого.

Она замолчала, и я не знала, заговорит ли она снова. С комом в горле я сидела рядом и ждала, не в состоянии избавиться от впечатления, что она говорит со мной с того света.

— Уход из дома будет для тебя сродни смерти, но без смерти не бывает и жизни, – продолжила она. – Мир здесь, снаружи, он ждет тебя. Нельзя жить, наблюдая за ним из окошка. Каждая прожитая в нем минута будет ценна и насыщенна. Да, будут и боль, и несчастья, и опасности, но все они послужат лишь доказательством того, что ты жива. Смысл жизни в том, чтобы жить, а не в том, чтобы бояться.

Я сжала ей руку в надежде, что она откроет глаза. И она открыла. Приподняла веки и посмотрела на меня, возможно, в последний раз. Увидела меня такой, какая я есть, как и я в те минуты видела ее: впервые за всю свою жизнь – настоящей.

А если. А вдруг. А вдруг можно было ее спасти. А если бы мы заметили вовремя. А если бы отец не лечил ее альтернативными средствами. А если бы мы привезли ее в больницу раньше… Но в Крепости эти «а если» были другими.

— Если бы она осталась дома, она бы выжила, – негодовал мой брат, остервенело копая землю лопатой.

На нем были сапоги и старая выцветшая папина рубашка. Он даже начал отпускать бороду, как отец. Со дня наших злоключений в лесу он стал все больше закрываться в себе. Перестал критиковать наш образ жизни и будто смирился, приняв его как единственно возможный. И смерть нашей матери, очевидно, окончательно уверила его в этом.

— Мама сама попросила меня отвезти ее в больницу.

Я попыталась взять его за руку, но он вырвался.

— Она не понимала, чего хочет.

— Конечно, она ведь ужасно страдала. Долгие месяцы страдала. Мы приняли правильное решение.

— Ты приняла решение, худшее из всех. Мамы больше нет. И виновата в этом только ты.

Я изо всех сил старалась не слушать его, не дать ему заманить меня в эту ловушку. Если бы я убедила себя, что он прав, то свалилась бы в такую пропасть, что выбраться из нее не смогла бы уже никогда. Камень вины раздавил бы меня навеки. Я сделала глубокий вдох и сдержала подступающие к глазам слезы. В случившемся нет моей вины. Я попыталась спасти маму так, как она сама меня попросила, – цивилизованно. Мы с ней доверились медицине, объективности. Точек зрения может быть сколько угодно, и моя была ничуть не менее ценной, чем та, которую мне навязывали с рождения: слова моего отца не были законом. Я осознала это еще во время нашей первой и последней поездки в Милан – единственный опыт, который мне довелось испытать вне Крепости, – но тогда я только начинала привыкать к этой мысли.