Книга Эндшпиль, страница 110 – Камила Соколова

Мне кажется, у меня поплыло перед глазами, я схватилась за стенку.

— Мира! – воскликнула Арина.

— Все нормально, – уверила ее. – Мне лучше уйти.

Стало трудно дышать, грудь сдавило, мне срочно нужно было уединиться, и я направилась… в комнату Роберта.

Здесь было пусто. Ноги меня не держали, и я опустилась на стул. Все было здесь одновременно таким знакомым и незнакомым.

Я была в комнате Роберта всего несколько раз. Первый – когда вкатилась к нему и застукала с Кристиной. Последний – когда Роберт прилетел из Германии на вечеринку в день рождения Макса. В тот день я сопоставила факты, и все для меня встало на свои места, мне не нужны доказательства, чтобы соединить все ниточки. Роберт оказался таким же подлецом, как и мой отец – чудовищем, что бросает своих детей ради прекрасной жизни. И от этой боли в моей тлеющей душе вспыхнула ярость. Помню, мне было настолько тяжело, что хотелось забыться, танцевать до умопомрачения, чтобы никогда-никогда не вспоминать больше об этом.

Веки сжались, потому что в них нестерпимо защипало. Ну почему? Почему именно мне нужно было вваливаться к нему в комнату, когда он был с ней? Почему именно я догадалась о его отвратительном поступке, и почему именно мне пришлось брать на себя груз мести?

Эта неделя в Москве стала для меня пыткой, каждые пять минут руки тянулись к телефону, чтобы написать ему, чтобы позвонить, услышать его удивительно нежный голос. Хотя, наверное, больше нежным он никогда не будет, по крайней мере, ко мне.

А он сказал, что влюблен в меня.

Влюблен. В меня.

В груди снова застучала тупая боль, она была настолько сильной, что хотелось кататься по полу или крушить все вокруг, но я оставалась на месте. Лишь слезы снова собирались в глазах. Никогда мне не приходилось столько плакать. Никогда.

Я посмотрела на его рабочий стол, представляя, как занимался здесь Роберт, и поняла, что, наверное, умру. Мне так хотелось все исправить, все изменить, хотелось, чтобы все было по-другому, чтобы я могла говорить о своей любви и слушать, как говорит он. Я и подумать не могла, что способна на столь глубокие чувства.

Не знаю, когда я поняла, что люблю его, может быть, в том поле, а может быть, когда он упал на льду и долго не мог встать. Но это неважно.

Я люблю его.

Слезы текли и текли, были мокрыми не только щеки, но и шея, и ворот футболки.

Он не сделал мне ничего плохого, был чуток и заботлив, смешил меня и…

Выполнил все, о чем я его просила, кроме признания в любви на коленях… но тогда это было просто глупое условие, чтобы позлить его.

И дал мне больше… он признался мне в любви по-настоящему.

Сердце рвалось и рвалось, кажется, еще минута – и оно не выдержит.

Роберт был хорошим, может быть, не самым лучшим, но точно хорошим, и я не имею права отнимать у него что-то важное и ценное для него. Раньше, мне казалось, я имела это право – наказывать.

Я достала из кармана ручку, ту самую, что стащила из его комнаты. Это была пластиковая ручка из фанатского хоккейного магазина с гравировкой «Роберт, ты самый лучший на свете!», я аккуратно положила ее на полку. Мне не нужно больше держать ее у себя. Я наказала Роберта, но еще больше наказала себя.

Обхватив колени, подтянула их к груди. Что я готова отдать за то, чтобы увидеть его? Вчера не выдержала и написала ему от имени Линнеи. Он не ответил, хотя я видела, что он был в сети. Он не написал даже Линнее.