Книга Пряник и Пшёнка, страница 47 – Тата Кит

От неожиданности и прямоты вопроса мои брови поползли к линии роста волос. Повернув голову к Прянику, я поймала его взгляд, в котором читалось лишь неприкрытое желание услышать ответ на свой вопрос.

— Вообще-то, прежде чем задать подобного рода вопрос, люди начинают издалека. А не так… в лоб.

— Просто это единственное, что вызывает вопросы в твоей биографии. Но, если это проблема, можешь не рассказывать, — отвернулся от меня Артём, снова уставившись прямо перед собой.

— Их убили, — сказала я, разглядывая узор на пледе. — Расстреляли из автоматов машину, в которой ехали мои родители. У папы был бизнес, и, видимо, он кому-то перешёл дорогу. И поэтому… как-то так.

Я не спешила поднимать глаза и дополнять свой рассказ еще чем-то. И без того, я сказала ему больше, чем кому-либо. Об этой трагедии не знал даже мой бывший парень. В общем-то, он и не интересовался этой темой никогда. Ему было достаточно информации о том, что у меня есть только братья.

Привычно проглотив застрявший в горле ком, который возникал каждый раз, когда я вспоминала о родителях и представляла себе тот страх и ужас, который они испытали, увидев людей с автоматами, наставленных на них, я глубоко вдохнула, прикрыла глаза и попыталась отпустить ситуацию, как делала всегда. Ничего уже не исправишь и не вернёшь.

— Моя мама умерла во время родов. Мне было семь, — произнес Артём тихим чуть хриплым голосом, продолжая смотреть прямо перед собой. — Как-то так… — выдохнул он последние слова в тишину.

Повернув к нему лицо, вгляделась в мужественный профиль, не зная, что на это ответить. Ничего. И нечего. Вряд ли чью-либо боль можно унять словами соболезнования, поддержки или, что еще хуже, шуткой. Иногда нужно просто уметь помолчать, но при этом быть рядом с человеком, которому больно. Особенно, если эта боль не физическая.

Артём глубоко вдохнул, перевел ладони с затылка на лицо и, шумно выдохнув, растёр его, словно сгоняя морок воспоминаний. Положил руки по сторонам от себя и снова нас качнул.

Гонимая каким-то внутренним чувством солидарности, я робко вытянула руку из-под пледа и мягко обхватила широкое запястье его руки. Повела плавную линию к ладони и сжатый кулак Артёма ослаб, впустив мои пальцы в своё тепло.

Еще несколько минут мы молча смотрели в небо, продолжая держать друг друга за руки. Не цеплялись, желая удержать покрепче, а просто касались пальцами. Мы были рядом, но каждый думал о своём, глядя в небо, в котором всё ярче и ярче разгорались звезды и вырисовывались созвездия.

— Мы не ссоримся. Это что-то новенькое, — хохотнула я, поняв, что мы уже около часа сидим рядом и еще ни разу друг над другом не пошутили и не потроллили.

— Просто ты набуханная, — выронил Артём с улыбкой в голосе.

— Эй! — деланно возмутилась я и убрала руку из его теплой ладони, чтобы вяло ударить по плечу и укутаться сильнее в плед. — Это меня Марина Олеговна набухала. Кстати, я сегодня поняла, что мне нравится, как вы с Михаилом Захаровичем ее Марусей называете. Это мило, что ли… И почему, кстати, Маруся, а не просто Марина?

— Не знаю, — повёл Артём плечом. — Просто. Как-то так сложилось. Да и Маруся — это, наверное, уже давно не просто имя, а… состояние, что ли. Есть Марина, а есть Маруся. К этому привыкаешь.