Книга Бывшая кавказца. Верну в свой грешный мир, страница 22 – Иман Кальби

Меня снова простреливают воспоминания из прошлого… Я ведь умела его возбуждать… Умела играть на грани до последнего… Подействует ли это сейчас?

Я провожу руками по бедрам, медленно, чувствуя, как ткань скользит под пальцами. Закрываю глаза на секунду — так легче. Представляю, что это не он, что я одна. Но запах... его запах уже здесь, в номере, смешивается с моим страхом и желанием.

Поднимаю руки, запускаю их в волосы, встряхиваю головой. Белая копна падает на плечи, на спину, закрывает лицо. Я смотрю на него сквозь эту завесу.

Он смотрит не дыша. Я вижу, как дернулся его кадык.

Поворачиваюсь спиной. Там, где платье открыто до самого копчика. Медленно, очень медленно тяну вниз молнию… Она жужжит и ткань тут же ослабевает, я придерживаю платье руками, поворачиваюсь к нему лицом и позволяю ему упасть на пол.

Черный шелк ложится у моих ног лужей.

Я стою перед ним в белье. Том самом. Кружево, веревочки, полная открытость сзади. Воздух касается голой кожи, соски затвердели от холода и напряжения, и это видно сквозь полупрозрачное кружево.

— На колени, — его голос садится до хрипоты, почти до шепота.

Я медлю секунду. Смотрю в его глаза. Вижу в них голод. Настоящий, дикий голод.

И опускаюсь на колени. Прямо перед ним, на пушистый ковер. Шерсть щекочет голые колени.

Он подходит. Медленно, хищно, как зверь к добыче. Останавливается в шаге. Я вижу его ноги в дорогих брюках, вижу, как напряжены мышцы под тканью. Вижу выпуклость в районе ширинки, которую он даже не пытается скрыть.

Он протягивает руку и касается моих волос. Перебирает пряди, накручивает на палец, тянет слегка назад, заставляя запрокинуть голову. Потом проводит по щеке — тыльной стороной ладони, нежно, почти ласково. По шее, по ключице, по краю кружева на груди. Пальцы горячие, обжигающие, оставляющие след на коже.

Он опускается на корточки передо мной. Теперь мы на одном уровне. Его глаза — черные, бездонные, с расширенными зрачками, поглощающими свет — смотрят в мои. Я тону в них, как тонула пять лет назад.

— Сегодня я возьму тебя по-разному, Алина, — говорит он тихо, почти ласково, водя пальцем по моей ключице, спускаясь ниже, к краю кружева, обводя край бюстгальтера. — Посмотрим, на что ты способна. Чему научилась за эти годы…

Я молчу. Во рту пересохло так, что язык не ворочается.

— Так это пир или экзамен? — не могу не подколоть его, хоть сил на это все меньше.

Рустам хмыкает.

— Я свою возьму… Но важно ведь другое… — продолжает он, и его палец скользит под кружево, касаясь соска. Я вздрагиваю, дыхание сбивается. — Сегодняшней ночью я закрою свой гештальт. А вот останешься ли ты, захочу ли я тебя оставить надолго — зависит от того, как пройдет эта ночь…

Его палец кружит вокруг соска, дразнит, не касается прямо. Я чувствую, как между ног становится влажно, как пульсирует там в такт сердцебиению.

— Если ты помог брату, то после сегодняшней ночи мы в расчете…

— Уговор таким не был, киска… Я сказал, что возьму тебя себе… Временные рамки мы опустили. Но важно другое- помощь ведь может быть разной… Твоей маме уже понравилось, что ее крышу заделали и деньги появились лишние…

— Я не шлюха… Я не буду спать с тобой только потому, что это на среднесрочную перспективу улучшит мою или их жизнь… Ты решил вопрос жизни и смерти, а дальше…