Книга Никому не говори, страница 31 – Марина Зимняя

— Джерррррри!!! — слышу жуткий вопль отца и стиснув челюсти крепко зажмуриваю глаза.

Взгляд против воли прилипает к полоске кожи снятой с какого-то неведомого животного. Теперь она темная гибкая и словно живая. Все замирает, воздух сгущается до состояния вязкого и липкого сиропа.

Он не посмеет. Он не сделает этого… Пячусь назад до тех пор, пока спина не упирается в стену. Где-то за дверью снова плачет мама.

Облизываю вмиг пересохшие губы, пытаясь поймать взгляд отца.

Этого не будет. Отрицательно качаю головой…

В ушах начинает звенеть тишина. Время расщепляется, оно тянется и рвется одновременно. На самом же деле все происходит со скоростью мысли: «Сейчас будет больно!»

В последнее мгновенье между замахом и ударом рождается странное, нелепое наблюдение. Запах пыли витающий в воздухе, луч заходящего солнца пробегающий по стене, собственное прерывистое дыхание. Мир сужается до этих деталей и до темной полосы с блестящей на конце пряжкой.

Взмах. Удар.

Удар обрушивается на меня жгучей, пульсирующей болью. Инстинктивно прикрываю лицо руками, сжимаясь в комок. Тяжелая пряжка рвет кожу на тыльной стороне ладони, это могла быть моя щека. Горло сжалось выдав лишь приглушенный хрип. Второй удар приходится по плечу… Падаю на пол поджимая ноги, сворачиваюсь в клубок. Я не буду просить у него пощады… У меня больше нет отца.

Я чувствую лишь жгучий стыд за свою беспомощность и жжение на коже. Мне гораздо больнее от унижения, которое я пережила, нежели от физической боли.

— Дети, что же вы творите? — раскачиваясь из стороны с сторону сидя на кровати Гера, стонет мама.

Брат спит, отвернувшись лицом к стене. Я разглядываю в зеркале свое преображение. Первой мыслью было уйти из дома. Просто схватить первые попавшиеся вещи и уйти в никуда. Сейчас из дома ушел отец. Могу ли я надеяться, что сделал он это на всегда? Вряд ли…

Осторожно касаюсь пальцами рассечённой скулы. Под глазом уже наливается синяк.

Входная вверь хлопает. Отец вихрем залетает в комнату.

— Поехали, — хватает меня за руку, но застывает взглядом на моем лице. Лицо отца каменеет, мышцы челюсти напрягаются.

— Что… красивая? — вырываю руку, делая шаг назад. — Никогда! Никогда, слышишь⁈ Не смей больше прикасаться ко мне! Не смей меня трогать! Больше я такого не стерплю, в следующий раз я тебе отвечу и тебе вряд ли понравится мой ответ, — чеканю каждое слово глядя ему в глаза.

— Из лука пристрелишь? — цедит сквозь зубы.

— Нет, — отворачиваюсь к зеркалу, — побои сниму.

— Это не мои дети! — вопит отец на кухне. Они снова сцепились с мамой, причем мама в кой то веки встала на нашу сторону. — Мои дети не могут себя так вести! Один наркоман, по другой колония плачет! Это все твое воспитание!!

— А твое воспитание тогда где⁈

Ложусь позади Германа, обнимаю брата, утыкаясь лицом между его лопаток. Он дышит прерывисто и беспокойно, мне хочется погладить его по голове, но я лишь крепче прижимаюсь к нему стараясь согреть его дрожащее тело.

Не буду я ни перед кем извиняться, а крыса Мухина мне за это ответит. Тварь!

Мне казалось, что страшнее того, что случилось со мной после того жуткого вечера, уже ничего не случится. Как же сильно я ошибалась. Я никогда не прощу отцу ни ту порку, ни унижения прилюдных извинений перед Мурзой и Волькой. Все это было как во сне. Поверить не могу, что он заставил меня это сделать. Он просто меня сломал. Сломал, как и мой лук вместе с моими стрелами, полностью уничтожив мою жизнь.