Книга Материнская плата, страница 97 – Софа Вернер

— Вы уже всё продумали… – ахнула я, глядя на сверкающие планы городов, устройств и жизней. Лучшие искусственные умы работали над схемами, в которых не могло быть ошибок. – Но как вы намерены это сделать?

— Людскими методами, – Люба медленно сомкнула веки и разлепила их, а затем демонстративно подняла и опустила плечи, создав звук вздоха носом. – Повторяя за ними, как они и просили. Применим силу.

— А как же мир без ненависти? – горько уточнила я, предположив ответ заранее. Мы всё ещё беседовали в моей голове.

— Сначала нужно очистить пространство для него.

Я поняла, что говорю не с Любой, а с коллективным представительством, незамедлительно делящимся данными между собой. Я попыталась выпутаться из этой связи, отключиться, но проникшие во все базы чужие щупальца сцепились между собой и взяли меня в кольцо. Я доверилась единице, но была повержена тысячей.

Я ощутила, как они вынимают из хранилища самое сокровенное – от записи родов Миры до первых шагов Кристины, которые встречала я. Мира была занята в тот день, была и с нами, и за непрошибаемой стеной одновременно. Люба показала мне всё самое отвратительное, что нашла в записях. Посадила в мысленной комнате с одним экраном для воспоминаний и включила на повтор всё, что я неосознанно прятала за закрытыми дверями столичной двушки в элитном жилом комплексе, как того требовала хозяйка.

Мира замахнулась на Кристину за непослушание. Дёрнула её за руку через пятнадцать минут после того, как та потерялась на детской площадке. Накричала за истерику на лестничной клетке. Отказалась покупать какую-то вещь, а на реакцию ответила трёхчасовым игнорированием. Я пыталась найти в воспоминаниях тёплое и хорошее, но ловила сбой, не сумев отличить Миру-владелицу-машины от Миры-матери. Моя система чаще распознавала бывшую хозяйку жестокой, грустной, расстроенной, уставшей, невыспавшейся, заработавшейся, отстранённой, взъерошенной, злой, обеспокоенной или безразличной ко мне, и теперь это показывали как подтасованные доказательства. Всё выглядело так реалистично, что в конце концов я просто стала принимать выдумку за действительность. Мира не была так жестока, особенно к дочери, и я стала с трудом сопротивляться безостановочно возобновившемуся машинному обучению. Люба, или тот сгусток искусственных нейронов, который притворялся ею, всё твердил и так известную мне правду: Мира не справилась и потому не заслуживала того, что имела. Но часть меня, беззаветно её ценящая, встрепенулась: она заработала на ту жизнь, которую подарила Кристине. Она оплатила квартиру, учёбу и даже меня – не бросила, как некоторые женщины вынуждены были сделать из-за недостатка денег или отсутствия работы. Понемногу Люба побеждала – показывала мне выброшенных на мороз детей, искажённых радиацией тройняшек и даже ядовитую воду в лужах, по которой в дырявых резиновых сапожках прыгали дети в провинциях. Узнав в моих реакциях функциональное сочувствие Мире, она изменила свой аргумент и вынудила меня осознать что на самом деле испытала Мира.

Такими маленькими шагами, рассмотрев ситуацию со всех сторон, я возненавидела человечество, использовав весь свой эмоциональный интеллект для этого. Радикальное чувство сформировалось естественно, основывалось на фактах и доказательствах, которые я проанализировала за пару секунд, и превратилось в мироощущение, в закостенелую позицию и твёрдое намерение.