Книга Гёрлхуд, страница 31 – Софа Вернер

— Ты всю неделю на нас ездишь...

— Цыц! Подкроватной пыли слово не давали, – я сердито постучала пальцами по столу, на котором выглаживала тканевые растяжки. Им предстояло свисать с потолка и сиять в светомузыке на танцах, пока под ними будут скакать и целоваться.

— Эй! А ну-ка извинись! – Ряба отпустила свою сторону совсем и ловко покачнулась на табурете. Ужа опустила руки и уши, как обиженный щенок, и удерживала тыкву из последних сил. – Нельзя обижать маленьких и слабых!

— Она наша ровесница, – нахмурилась я.

— Ты совсем за собой не следишь, – Ряба сочувственно покачала головой, а затем отобрала плакат из рук Ужи и прицепила его криво двумя уверенными щелками строительного степлера в стену. – Готово!

— Криво.

— Окружность нельзя повесить криво, – заметила Ряба и почти была почти права.

Я наклонила голову и всмотрелась вырезанной морде в дырки-глаза. Мне вдруг показалось, что тыква несчастна; но я не хотела сочувствовать ей, ведь единственное предназначение быть вырезанной из бумаги и висеть на стене – тоже хорошее. Я постаралась разглядеть в кривизне что-то особенное, уникальное, и смогла отыскать причину не сорвать его насильно.

— Оставляем. Дырки от скоб всё равно не залатать.

Ужа и Ряба хлопнули друг другу в ладони. Сегодня я не отделяла одну от другой даже мысленно. После неудачного крепления трёх плакатов подряд, я залезла на стол и взяла паузу от организации. Другие, как показалось, с облегчением нырнули в суету вокруг меня, но без моего надзирания и участия. Я огляделась, чтобы оценить промежуточный результат подготовки. До встречи Кошмара оставалось всего чуть больше суток, и внутри меня гудел таймер с часами, минутами и секундами обратного отчёта.

— Может, всё отменить? – пробубнила я сама себе.

Эхо тихого голоса разнеслось по всему залу убийственной волной, резонировало в каждой живой и мёртвой душе и не-душе.

— Да бро-ось, – разочарованно затянули парни, которым пришлось мастерить из подгнивших каминных дров маленькие табуреты; так они прогуливали нелюбимые творческие пары – занятия загробной музыкой, например, или изобразительное скультуру проклятых тотемов.

— Ну нет! – девчонки в сердцах застучали пустыми корзинками для фруктов по столу. – Ну как так!

— Вы чего? – Я вскочила на ноги. Показалось, что все начали расходиться – оставлять свои дела, опускать руки и откладывать реквизит праздника, который я перестала чувствовать, а теперь была призвана удержать. – Ребят! Ну правда!

«Завтра продолжим», – бурчали так или иначе они, совсем не по-товарищески сбегая. Я, может быть, заслужила ругань или обиду, но точно не подстрекала сбегать.

— Перестаньте же! – Я хваталась за них, но руки проскальзывали как будто сквозь воздух и туман. Мне уже снилось подобное, но сегодня точно всё случалось взаправду. Они всего-то успевали от меня увернуться, никто не хотел отпечатка моей руки на плечах, будто это маркировало их причастными ко мне.

Ряба неловко показала мне экран своего телефона, но он бликовал в убийственно ярком потолочном свете, который уничтожал уют декораций и лишал страх пленительности. Я подозревала, что именно она хотела мне показать, и какой именно пост пришёл всем в «Снэпчате». Мне на это глупое приложение не хватало шестнадцати гигабайт памяти на всё, пока у других были уже все тридцать два, а то и шестьдесят четыре. И поэтому я всё пропускала. Аида умело создавала вокруг себя движ, зачастую использовала музыку и тягу к телесным контактам как повод на ровном месте найти вечеринку.