Книга Светлее дня, страница 105 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Я ничего не говорил. Люди по природе мечтатели. Моё правило: не мешай другим обманываться.

Через день она пришла с разбитым носом. Синяк на щеке уже выцветал в жёлтый, но теперь распухше-красный вернулся на палитру лица.

— Что это? – спросил я, сосредоточенно накладывая стежки на язычок ботинка.

Она легко взмахнула рукой.

— Сестрица заметила, что у неё пропало платье.

Ах да, то, которое она «одолжила». Я искоса посмотрел на неё. Болезненно-острые скулы, жёлто-пурпурное созвездие на щеке, разбухшая свёкла на месте носа, бровь рассечена старым шрамом – мачеха ударила её кочергой. Я не спрашивал, почему она не пытается дать сдачи. Этот мир работает по своим законам. И я не спрашивал, почему приёмная семья делает это с ней. Разрушать – в людской природе, так же, как мечтать.

— Можешь мне кое-что пообещать? – спросил я, не отрываясь от работы.

— Конечно, – она даже не спросила, что, – просто согласилась. Она была готова довериться любому, кто проявит к ней хоть каплю доброты.

— Если сегодня ночью услышишь шум – не спускайся.

* * *

Тугие струи ливня колотили по земле, разжижая её в грязное месиво. Путь оказался неблизкий, но я преодолел его, насвистывая под нос незамысловатый мотивчик. Впервые за долгое время я был совершенно трезв.

В моём доме есть кладовка, где пылятся вещи, оставленные и забытые. Лютня с порванной струной, на которой я больше не играю, потому что музыкальное вдохновение покинуло меня. Потускневшая золотая брошь в виде четырёхлистного клевера, которую я больше не ношу, потому что удача покинула меня. И молоток – самый увесистый из обувных молотков, что у меня имелись. На бойке – почерневшая старая кровь. Я пообещал себе, что никогда больше не возьму его в руки. Но моё правило: иногда можно забыть о правилах.

Я пнул старую рассохшуюся дверь так, что она с грохотом слетела с петель. Подождал, пока хозяйки дома покажутся внизу: в ночнушках, с заспанными лицами. Сон с них слетел мигом, от одного взгляда на то, что возникло на пороге. В их глазах – зрелище прямиком из ночных кошмаров. Бледный дикарь со спутанной бородой и горящим взглядом. С одежды льются струи воды, в руке запятнанный смертью молоток.

Все три дрожали, побелев как полотно.

— Добрый вечер, дамы, – произнёс я галантно. И с треском впечатал молоток в окно. Стекло с пронзительным звуком разлетелось вдребезги. Младшая из сестёр взвизгнула.

А я дал волю своей ярости.

Я ломал и крушил. Извергал весь гнев, всё отчаяние, что копилось во мне последние недели. Мебель обращалась в щепки, горшки и тарелки – в глиняные осколки, зола и пепел из камина висели в воздухе густым душным маревом.

Наконец я застыл посреди комнаты, тяжело дыша и прожигая взглядом съёжившихся людишек. Во мне клокотала злоба. Я мог бы убить их. Сделать этот мир чуточку лучше, избавив его от трёх ядовитых мегер. Сделать чуточку лучше одну жизнь.

Но…

Но я не был человеком. Уничтожение не в моей природе. И убийство противно самой моей натуре.

Я опустил молоток и произнёс, тихо и отчётливо:

— Любое рукоприкладство, которое с нынешней ночи произойдёт в этом доме, будет возвращено сторицей. Вы меня поняли?

Они кивнули, их глаза – огромные перепуганные дыры на белых лицах. К моему горлу подступила желчь.

Я вышел в дождь и побрёл прочь.