Онлайн книга «Светлее дня»
|
— Играй… Пожалуйста, ещё, – выталкивает он через силу, тише и мягче. Разжимает пальцы. Садится на ступеньку, обхватывая голову руками: силится удержать ускользающую память. Жар становится нестерпимым. Баламут ощущает себя тряпичной куклой, чучелом, в которое вонзают раскалённые иглы. Вместо мышц и костей – мягкий синтепон. Мелодия льётся по капле, и он жадно ловит каждую. «Ты меня сильно подвёл, Миха…» «Это что, прозвище? Тогда зови меня Мавкой». «Ну, брат, даёшь, ты бы ещё Кракена набил во всю спину!.. А мухи что означают?» «Чего зыркаешь? С батькой своим – один в один, когда сычом глядишь… Будет тебе оберег из ивы, не стой над душой». Голоса знакомых, далёкие и близкие, летят вереницей; в голове тлеют угли, мешается зола. Баламут тянет из-под ворота шнурок, сжимает оберег в ладони: белая ива, священное дерево. Если бы не она, он бы из дома трясавки не вышел. Не ведьма госпожа Луиза – голодный дух. Мара, лихорадка, трясавица – один хрен. Через клиентов передаёт заразу вместо того, чтобы лечить, как положено знахарке. Он поднимает взгляд. Память возвращается толчками, как загустевшая кровь: вот кухонный ритуал, разговор с Ведогоном, то, ради чего он ввязался в эту муть с эпидемией и засухой, и она… скрипачка. Финальные ноты несутся бурным потоком: уже не дождь, а ревущий водопад – всё выше, надрывнее, мощнее, а затем… Обрыв. Мучительная недосказанность повисает в воздухе. Рука со смычком замирает. Девчонка дышит часто и глубоко, будто только что пробежала стометровку. Смотрит на Баламута со смесью страха и сочувствия. На дне открытого футляра – россыпь мелких монет. Бумажки, которые он бросил ей утром, исчезли. — Вам, может, скорую вызвать? – спрашивает птичьим, звонким голосом. – Или, не знаю… воды дать? Баламут качает головой. Интересно, она сама знает о даре? О том, на что способна? Дело ведь не в скрипке, будь она хоть трижды поделкой Страдивари. Дело в девчонке, что переминается с ноги на ногу, оглядываясь на прохожих. Их двоих обходят стороной: каждый спешит по своим делам. Баламута наверняка принимают за пьяного. Пускай. Он не знает, вернулась ли память окончательно и сколько он продержится. Тело по-прежнему скручивает в ломке. — Ты должна пойти со мной. — Куда? – Девчонка моргает. – До ближайшей больницы минут двадцать. — Не в больницу, нет. Я заплачу, только… «Только продолжай мне петь, не замолкай». — …помоги дойти до дома. Она отступает на шаг. Предсказуемо. Баламут – не бабушка, которую можно перевести через дорогу. Любая на её месте испугалась бы. Он делает усилие, поднимаясь на ноги. Сгребает футляр с бетонной плиты. — Вы же понимаете, как это звучит? – Она продолжает пятиться: тонконогий оленёнок, застигнутый у водопоя. – Никуда я с вами не пойду. Сейчас самый час-пик, вокруг люди. Если что – закричу. Баламут действительно понимает. Но у него нет выбора. — Кто-нибудь из твоих заражён? – Он бьёт наугад и по изменившемуся лицу понимает: попал. * * * Для него всё началось с бабы Зины – соседки, которая ещё отца Баламута помнила мальчишкой. В тенистом дворе на Речном бульваре она была кем-то вроде берегини: цветочница, советница и ангел-хранитель, приглядывающий за соседскими детьми. Выносила к подъезду низенький табурет и сидела на нём до обеда. А после – наблюдала за всем из окна лоджии на первом этаже. Бросала крошки голубям, кормила бродячих котов и травила байки про мужа-лётчика, который погиб ещё в девяностые. Жила одна в просторной трёшке, которую теперь делили племянники: как свора собак, набросившихся на миску с костями. |