Книга Десять погребальных нот, страница 127 – Ирина Голунцова

В голове зазвенело. Тьма холодного помещения, пропитанного влажным воздухом, обволакивала Хань Цзишэ подобно удушающим объятиям смерти. Ему стало плохо, мышцы заныли так сильно, что захотелось вывернуть себя наизнанку, вырваться из плоти, которая служила для него темницей. Жар скапливался под сердцем и бил в живот тупой иглой, – не стерпев этого, Хань Цзишэ взвыл, запрокинул голову и ударился затылком о столб. Он даже не почувствовал боли, потому что она не шла ни в какое сравнение с той, которая пожирала его тело.

Что с ним происходит? Это последствия отравления? Или же Нань Гуацзы сделал ещё что-то?

Не успев понять происходящего, Хань Цзишэ почувствовал живительную прохладу на губах и, покорно приоткрыв рот, позволил чужим пальцам протолкнуть на язык пилюлю. Чуть не поперхнувшись от неожиданности, он подумал, что сейчас задохнётся. Но стоило пилюле коснуться языка, как она растаяла и растеклась во рту тёплой сладостью. Хань Цзишэ в растерянности уставился на Нань Гуацзы, который, с интересом наблюдая за ним, удовлетворённо кивнул и улыбнулся.

— Как хорошо. Твоя душа идеально принимает эту силу. – Похлопав его по щеке как ребёнка, которому он обманом скормил горькое лекарство, Нань Гуацзы опустился перед ним на колено. – Как только процесс завершится, я обо всём расскажу брату Ханю. А пока ему следует быть сильным.

«Сильным для чего?» – уже хотел огрызнуться Хань Цзишэ, но спазм, скрутивший внутренности, не позволил ему выдавить ни слова. От внезапно вспыхнувшей боли он чуть не прикусил язык. Тело выгнулось дугой, но из-за жёстких верёвок, туго впивающихся в грудь, Хань Цзишэ показалось, будто он заперт в клетке, внезапно сжавшейся до крохотных размеров. Метки на коже стали пульсировать в такт ударам сердца, и с каждой новой пульсацией из маленьких порезов сочились кровь, чернила и нечто такое, чему бы Хань Цзишэ не нашёл описания.

Приступ не утихал, сквозь плотно сжатые губы вырвался стон. Болезненно зажмурившись и вжав шею в плечи, Хань Цзишэ прижался спиной к столбу. Выворачивая руки, он царапал сырое дерево, не боясь содрать ногти.

Прохладные ладони обхватили лицо, и стоило Нань Гуацзы уткнуться своим лбом в его, как отрезвляющая прохлада проникла под кожу, притупляя боль, а вместе с ней и окружающую действительность. Этого долгого прикосновения хватило, чтобы не только смягчить его мучения, но и помутить рассудок. Боль отступила, позволяя сделать глубокий вдох, голова сильно закружилась.

— Прости, брат Хань, но больше я ничем не могу тебе помочь, – прошептал Нань Гуацзы, продолжая забирать его боль… Нет, не так.

Он словно переливал в него энергию, которая помогала держаться под наплывом бесконечных страданий. Прохлада чужих ладоней дарила успокоение, и как бы Хань Цзишэ ни злился на Нань Гуацзы, он был готов позабыть обо всех обидах и ластиться к этим рукам, словно избалованный кот.

Поток энергии убаюкивал взбешённую душу Хань Цзишэ, помогал выровнять дыхание и наивно понадеяться, что основное испытание уже позади. Но стоило на мгновение потерять бдительность, как соскользнувшая с щеки рука прикоснулась к его губам и протолкнула в рот очередную пилюлю. Дёрнувшись и протестующе мотнув головой, Хань Цзишэ снова ударился затылком о столб, чем воспользовался Нань Гуацзы и зажал ему рот.