Книга Вершины и пропасти, страница 213 – Софья Ролдугина

«А ведь Эсхейд сдержала обещание, данное Мирре, – подумала вдруг Фог, развеселившись. – Выкрала его матушку из плена, причём на глазах у всех, не стесняясь… Хотя, наверное, так и надо было?»

— Лорга ведь бы её иначе не отпустил? – спросила она тихо, потянув Сэрима за рукав.

— Сама подумай, тебе голова нужна не только для того, чтоб лбом стены прошибать, – ворчливо отозвался сказитель. Но, когда они покинули зал, смилостивился: – Эта Зита, считай, сейчас ему не просто перечила, а взбунтовалась. Это при благородном-то собрании… Впрочем, она и до того была одной ногой в могиле: одолел бы Мирра отцово войско или проиграл бы, лорга её, мать бунтовщика-то, живой бы не оставил. Ну да и мы сейчас тоже наполовину мертвецы.

— Из-за поединков?

— До поединков ещё надо дожить, – непонятно ответил он. И, улыбнувшись, потрепал Фог по волосам. – Не тревожься пока. Эту ночь хорошенько отдохни, а там… там поглядим, что да как.

Для житья им отдали целую башню – северную. Как рассказал Фог болтливый дружинник, безусый ещё мальчишка с голубыми глазами, эта башня-то и принадлежала Эсхейд, как южная – Мирре, западная – Биргиру, а восточная – Кальву. Места хватило бы, пожалуй, чтоб без труда разместить там впятеро больше человек, но всем пришлось тесниться и занять лишь два этажа, один над другим.

— Нам ведь покоя не дадут, – объяснила Эсхейд, когда в очаге запылало жаркое пламя, и воздухе поплыл запах горячих лепёшек, мяса и пряного вина. – Лучше поближе держаться, приглядывать друг за дружкой… Зита, ты как? Живая?

Женщина в красном наряде, сидевшая близко-близко к огню, вздрогнула – а затем расслабилась всем телом, выдохнула.

— Не иначе как чудом, – признала она, обернувшись.

Теперь, вблизи, и сомнений не возникало, что Мирра ей сын: тот же редкий цвет волос, тёмно-рыжий в густую, венозную красноту; тот же разрез глаз, серых с синевой – как грозовое небо, как речной лёд по весне; черты лица такие резкие, что, кажется, ещё немного – и порежешься, а ещё веснушки… и особенная улыбка, которая то ли есть, то ли нет её, померещилась.

Зита выглядела мягче Мирры, спокойней, добрее, словно свои-то войны она отвоевала.

— А чего не шла ко мне? – спросила Эсхейд, передавая ей чашу с вином. – На, выпей-ка, тебе надо… При всём-то честном народе, думаю, даже Захаир не посмел бы тебя зарубить.

— Так я перед ним всегда немею, – ответила Зита, улыбнувшись краешками губ. – Как чую, что он моя погибель.

— Я тебе дам погибель, – пригрозила ей Эсхейд и сама села рядом. – Пусть прежде меня одолеет… Кстати, слыхала новость? Твой котёныш бешеный наконец меня победил в честном поединке.

— Ой, какой он котёныш – лисёнок он, – отмахнулась Зита. – Весь в меня! Видать, потому лорга его и не любит.

И – рассмеялась, счастливая.

Потом было много рассказов, историй и песен. Фог почти ни о чём не спрашивала, опасаясь выспросить лишнее, отчего собеседнице станет больно; Зита, впрочем, ничего и не скрывала. С шутками и прибаутками она поведала о том, как выросла в таборе, воспитанная вайной; как попала в Ульменгарм и напросилась в ученицы к лекарю… как приметил её лорга, тогда немолодой уже – и лишь год-другой как женившийся второй раз.

— Он меня поманил, мол, запрыгивай в седло, – сказала Зита просто, и между бровей у неё залегла на миг складка. – Я хотела сказать «нет», но не посмела; а он, видать, решил, что это значит «да». Так и жили с тех пор… Ну, что печалиться! – встряхнула она волосами и вскочила. – Не лучше ли станцевать? – и обвела пиршественный зал взглядом.