Книга Вершины и пропасти, страница 215 – Софья Ролдугина

Ощущение близкой опасности было острым, тревожным.

Помаявшись немного, Фог осторожно выползла из-под руки Сидше – он шевельнулся, но не проснулся, измотанный плясками – и медленно пошла через пиршественный зал, кутаясь в хисту, сейчас, в отсутствие света, казавшуюся серой. Иногда приходилось переступать через людей или лужи вина… Дружинник, стоявший на страже, ничего не сказал, лишь кивнул в знак приветствия.

Морт дрожала мелко-мелко, как лист железа, если ударить по нему – разве что звука не было, угас, утих.

«Точно, – подумала Фогарта. – Звук».

Мало-помалу она вышла к вершине башни – и, почти не удивившись, обнаружила там, на площадке, продуваемой всеми ветрами, Сэрима. Он сидел, сгорбившись и подогнув под себя одну ногу, покачивая в пальцах флейту; глядел не на восток, как можно было ожидать, а на север, в сторону Белых гор, не видных отсюда, и глаза у него казались очень тёмными, почти чёрными.

— Ты чего не спишь? – спросил он мягко, не оборачиваясь. – Сказал же – отдыхай. Я посторожу нынче.

Фог замерла, догадавшись:

— Ниаллан хотел избавиться от нас?

— Куда ему, – скривился Сэрим. – Но он попытался. Теперь жалеет, небось… Хотя такие не жалеют и выводов не делают, уж больно кость башке толстая, не доходит, как ни бей. Ты не стой на ветру; иди спать.

— Ага, – кивнула Фог растерянно. Взгляд, точно сам по себе, притягивался к флейте, сейчас точно бы сияющей слабым, тёплым светом, едва заметным; в ушах стоял звон, как от лопнувшей струны. – Ты… ты ведь на флейте играл сейчас? Кто… что она такое?

Сэрим вздрогнул всем телом – и обернулся наконец; лицо у него стало растерянное.

— Значит, «кто»… Потешная оговорка. Впрочем, почему бы и не ответить на вопрос, если уж он задан правильно, – улыбнулся он криво. И сел нормально, на самый краешек парапета. – Спрашиваешь, значит, что это за флейта такая… Ты уже, верно, поняла, что когда-то очень давно я был кимортом. Сперва молодым и глупым; потом старым и глупым, а ещё сварливым, злопамятным и заносчивым. И была у меня ученица, девчонка вроде тебя, только вот курносая и побойчей немного. До того сильная – аж дух захватывало, как если б простому человеку глядеть вблизи на лесной пожар, что ветром раздувает! Однажды мы повздорили, и я в запале сказал, что, мол, пока она свою вину не признает, я палец о палец не ударю, чтоб ей помочь. А годы тогда были тёмные, страшные – то одно, то другое…

Фог слушала, как заворожённая, и, кажется, видела наяву всё то, о чём говорил хрипловатый, надтреснутый голос.

…Моя непоседа везде поспевала.

С её лёгкой руки выросли города, пролегли между ними дороги, Белые горы сомкнулись и упёрлись в небеса, не пуская больше на земли севера смертоносных тварей из заснеженных пустынь. Мало-помалу Лоргинариум стал един и принял те очертания, какие сейчас имеет. Только не всем это было по нраву; многие жаждали вернуть времена междоусобиц, когда проще было грабить соседа. И вот такие-то люди и сгубили мою непоседу… Я опоздал совсем немного, однако же застал лишь погребальный костёр.

Флейта, говоришь…

Она сделана из певучего серебра – и из кости моей ученицы, самой большой, до которой не успел добраться огонь. Разум у меня тогда помутился; не помню, о чём думал – помню только, что хотел, чтоб она подольше осталась со мной, пела мне, как раньше, и смеялась. А потом случился сброс; я потерял и то немногое, что сохранил до тех пор, но флейта осталась со мной. Мы с нею бродили по далёким-далёким уголкам, куда не забредали ни люди, ни дикие звери, и был там только ветер, да голые камни, да седые мхи. Над нами сияла звезда спутника, и он был молчалив и будто бы переполнен болью. А флейта мне пела; и казалось порой, что она живёт сама по себе – и утешает меня в долгом странствии.