Книга Opus 2, страница 227 – Евгения Сафонова

Ева думала, что не сразу увидит того, кто ждал её в центре круга. Не была уверена даже, что не ослепнет, оказавшись в эпицентре сияющей бури. Но зрачки привыкли к свету пугающе быстро.

В лице того, кто стоял перед ней, угадывались знакомые черты. В голосе – она не могла сказать, был то шёпот или рокот, или хор, поющий в её сознании, или всё вместе – знакомые нотки. Всё, что осталось в нём от Герберта – хрупкая златовласая оболочка, слишком маленькая, слишком смертная, так непохожая на мальчика, которого когда-то Ева увидела по пробуждении на алтаре.

Ева не знала, какими словами приветствуют бога, но все слова, что следовало произнести, заменил невольно сорвавшийся крик:

— Ты обещал мне, что вернёшься!

Всё отчаяние, вся боль разбились о покой, звёздно сияющий во взгляде Жнеца.

— Он не слышит тебя, дитя. – Шлейф подголосков тянулся за его словами, точно богу смерти вторили все души, которые он пожинал от начала времён. – У немногих хватает сил, чтобы заключить меня в клетку плоти, и быть в этой клетке мне невыносимо. Сделай, что должно. Освободи из ловушки нас обоих.

Всплеск отчаяния был коротким. Отчаиваться было бессмысленно.

Перед лицом смерти людям свойственно сознавать, как смешны, как неважны те обиды и чувства, что когда-то не давали покоя, – а Ева смотрела в лицо смерти буквальнее, чем кто-либо.

— Освобожу, если можешь сохранить ему жизнь.

Покой, манивший в его глазах, эхом отражался в ней. Наверное, поэтому – только поэтому – она так просто говорила с тем, кто видел, как умирают звёзды, планеты, вселенные.

— У всего есть цена. Ты знаешь плату за Обмен.

Ева знала. И торговалась не за то, чтобы жизнь Герберта отдали бесплатно.

Лишь за то, чтобы ей позволили расплатиться бракованной валютой.

— Ты примешь её от меня?

Жнец склонил голову набок: лицо его осталось бесстрастным, но в жесте читалось многое. Так любопытный мальчишка, ещё не знающий, что такое смерть, смотрит на холодного зверька, отказывающегося вставать. Так люди смотрят на непостижимое – то, что очень хотели бы, что давно и безуспешно пытаются понять.

— Не боишься расстаться даже с тем, что осталось от твоей жизни?

— Всем, что от неё осталось, я обязана ему. Всё, что у меня осталось, мне не жалко ему отдать. Это справедливо.

Она не колебалась. Она не думала об ответах заранее – просто знала их давным-давно.

Жнец смотрел на неё. Наверное, будь он чуть более человечен – даже сейчас, заключённый в смертное тело, остававшийся бесконечно далёким от смертных, – Ева увидела бы в этом взгляде пытливость.

Керфианцы говорили, что Жнец милосерден, и молили его о любви, но само понятие любви было бесконечно чуждо ему, воплощавшему самую безжалостную силу всех миров.

— Да будет так, – молвил Жнец.

И, подступив ближе, Ева закрыла глаза.

Чтобы поразить цель, зачарованному клинку не требовался её взгляд. Достаточно было мысли.

Она не остановилась, даже ощутив, как лезвие вошло в плоть и кости под белым льном. Она замерла, лишь шагнув к нему так близко, что смогла бы его обнять: вогнав рапиру до основания, до рукояти.

Когда белизна, пробивавшаяся сквозь закрытые веки, померкла, посмотрела на Герберта – как раз вовремя, чтобы успеть подхватить его прежде, чем он упадёт.

Слушая тишину, сменившую симфонию смерти под закатным небом, вновь расстелившимся над ними вместо белизны, Ева выдернула клинок из его груди; сталь зазвенела о камень – ненужная, отброшенная прочь, оставившая за собой багряный след. Посмотрев в застывшие льдистые глаза, уложила Герберта на мрамор: он был тяжелее, чем думалось, глядя на его худобу.