Книга Белая королева, страница 39 – Евгения Сафонова

Помню долгий разговор с отцом. Тяжёлый разговор. Разговор, в котором я раз за разом кричал «нет», а отец раз за разом просил меня бросить его – ради него же. Ради его спокойствия. Ради последней воли матери, которую уже невозможно было оспорить.

Помню наши объятия, его глаза, прощающиеся со мной, и бесконечную дорогу в роскошном экипаже, где я ёжился на бархатном сиденье напротив женщины, которую никак не мог называть бабушкой.

Отец обещал, что навестит меня вскоре после прибытия в новый дом. Я ждал, но он не сдержал обещания. Вместо этого женщина, требующая, чтобы я называл её бабушкой, сухо сообщила: мой родитель разделил болезнь супруги. Спустя считаные недели после нашего расставания он тоже угас от чахотки.

Некоторое время я горевал в тишине и как раз тогда открыл для себя речной берег. Там не было людей с их постылым вниманием, не было людских голосов с их постылым сочувствием. А главное, не было постылого запаха роз, напоминающего обо всём, о чём мне напоминать не требовалось.

И всё же вкус новой жизни, который я сперва не разобрал за тинистой горечью отчаяния, постепенно помогал мне выбраться из трясины горя.

Я не считал свою прежнюю жизнь скверной, но лишь потому, что не знал другой. У меня появилось больше книг, чем я мог прочесть, больше еды, чем я мог съесть, больше одежды, чем я мог сносить. Собственные учителя. Собственный конь. Не чета существованию, что мы с родителями вели в крохотных съёмных комнатках.

У меня появилась даже кошка, о которой я мечтал с детства. Она жила на конюшне, но радовалась мне каждый раз, когда я приходил к ней – неважно, с пустыми руками или с лакомствами, которые умыкал со стола. Мне сказали, всё в этом особняке однажды станет моим; кошку я считал своей авансом.

И конечно, у меня появилась сестра. О ней я никогда не мечтал – и, лишь обретя её, понял, как заблуждался. Девочка с русыми локонами, печальными глазами и сияющими перьями на руке заполнила ту пустоту, что оставила во мне смерть родных, и ту, о которой прежде я даже не подозревал.

После всего, что эта девочка сделала для меня, я разбил бы матушкину гитару, скажи она только слово.

Она говорила мне не оставаться на реке с приходом темноты. Но мои занятия в тот день закончились раньше, чем у неё, а без неё в доме мне было душно. Тогда я, как обычно, взял гитару и отправился на берег, под тисы, где шелестели речные воды. Близилась зима, и я знал: возможно, это один из последних вечеров уходящего года, который я могу провести здесь со своими песнями.

Я играл одну балладу за другой – и те, что сочинил сам, и те, что придумали до меня. Мои пробы пера были наивными, неумелыми, но проскальзывал в них уже тогда надрыв, который позднее расцвёл в полной мере.

Забывшись во вдохновенном упоении, я гладил струны и разливал вокруг ещё детский голос, пока после окончания очередной песни не осознал: пальцы мои заледенели так, что почти онемели. А сумерки вокруг загустели чёрной смолой.

Я ощутил в этом потустороннее вмешательство ещё прежде, чем услышал твой голос.

– Какие прелестные песни… – В словах звенели колокольчики изо льда. – И как прелестен певец.

Ты проявилась из мрака, каждым шагом рождая кружево изморози на траве.

Ты шла прямо ко мне, и всё моё нутро кричало, что мне надо бежать. Но я лишь смотрел на тебя, впившись замёрзшими пальцами в гитару, точно та могла послужить мне щитом.