Книга Белая королева, страница 54 – Евгения Сафонова

— Вы принудили меня прибыть сюда и стать вашей пленницей.

— Гостьей. В плену тебя держит дом, его проклятие и твой собственный разум. – Ты поднялся на ноги и, прежде чем проститься поклоном, осведомился: – Не откажешься делить со мной вечернюю трапезу? Мы заперты здесь вдвоём. Спустя годы одиночества так приятно вновь слушать чужой голос.

Я не дала тебе ответ. Ты и не ждал его – сразу, по крайней мере.

Моим ответом послужило то, что следующим вечером я снова спустилась и села за стол с тобой.

У меня был целый день, чтобы страх перед тобой сменил интерес.

Тебя тоже заперли здесь. Я хотела знать почему.

А ещё я поняла – желай ты вреда мне, причинил бы его давно.

В тот вечер ты говорил куда больше. Ты задавал вопросы. Я отвечала, пусть и скупо. Когда ты вновь спросил, лягу ли я с тобой, я поняла: фраза эта значит для тебя столь же мало, как для иных людей – приветствие или любезность, за которой нет искренности. Пустая условность, навязанная извне.

В следующие вечера ты много говорил о себе. Как служил магом при дворе давно умершего короля, прежде чем стать пленником дома на границе миров. О людях, которые для меня были лишь именами в старых книгах, а для тебя – друзьями. О матери, которую ты рано потерял, и отце, суровом и требовательном. О сестре, которую выдали замуж за нелюбимого, и брате, погибшем на рыцарском турнире.

Когда я увидела в тебе не чудовище, не хозяина Дома, но человека из плоти и крови, я начала говорить в ответ.

Ты был лучшим слушателем, что когда-либо мне встречался, лучше даже, чем любимый мой брат. Каждое твоё слово приходилось к месту недостающим куском мозаики. Ты молчал ровно тогда, когда требовалось молчать. Когда ты высказывал утешения, они в равной степени заживляли свежие и давно зарубцевавшиеся раны в моей душе.

Я рассказала про наш деревенский дом и городской особняк. Про братьев и отца. Про пожар и потерянное богатство. Про книги и женихов, которые не были мне нужны. Про неизбывное чувство вины, про вечные обиды сестёр и на сестёр. Про всегдашнее ощущение, что я не там и не такая, где и какой должна быть.

Ты приручил меня незаметно, как бродячую кошку.

Спустя ещё тридцать зарубок мы делили не только вечернюю трапезу, но и остальные.

Ты давал всё, чего мне не доставало – не только в твоём Доме, но и в том, который я считала родным.

Книг в твоей библиотеке хватило бы мне на всю жизнь.

Когда я поняла, что скучаю по музицированию, ты предложил заглянуть за дверь комнаты по соседству с моей. На старом дубе над бронзовой ручкой вырезали кифару, и я не помнила, чтобы видела подобную дверь до твоих слов.

Там ждали арфа, клавесин и ещё одна библиотека – уже с нотами.

Когда я проговорилась, что люблю бродить по лесу, ты сказал, что в Доме есть внутренний двор. Я никогда прежде не видела в холле массивной полукруглой двери, но, встав из-за стола в тот день, нашла её. За ней ждала дубовая роща с ажурной листвой и родниками, разливающими стылую воду по бархатной траве; с птицами, чьи песни звенели в кронах, и полянами, усеянными цветами от края до края.

За окнами твоего дома всегда пасмурно, но небо над рощей было ясным, когда бы я ни пришла. Ночью в нём мерцали созвездия, которых я не узнавала. Днём оно походило на купол из голубого стекла – прозрачнее воды, ярче лазури. Может, это он и был.