Книга Пути волхвов, страница 172 – Анастасия Андрианова

— Ладно тебе, видел я, как ты диким котом бросался на здоровенных вооружённых воинов. Ты молодец. Хорошим соколом станешь. Шаньга твой где?

Огарёк хмыкнул и махнул в сторону валежника.

— Туда забился. Сейчас достану.

Я оставил Огарька разбираться с медвежонком, а сам вернулся к Игнеде и холмам-пням из дружинников. Приказ-отречение Страстогора валялся тут же, вмятый в землю чьим-то сапогом.

С трепетом я поднял бумагу, перечитал ещё раз, будто за короткое время могло что-то измениться. Нет, всё так же, всё верно, нет больше сокола у князя Страстогора.

— Чего это с ними случилось? – ошарашенно спросил Огарёк, глядя на тела дружинников, вросшие в лесную твердь. Шаньга обнимал его ногу и пожёвывал штанину, одобрительно урча.

— Сам не понял. Одним мигом всё решилось. Наверное, Гранадубу надоели драки в его угодьях, вот и решил проучить вторженцев. Они-то, должно быть, даров не подносили и разрешения не спрашивали, вломились в Великолесье с оружием наперевес. Гранадуб не Смарагдель, он жёстче и злее, он щадить не станет.

Я рассказывал Огарьку о местном лесном князе так, будто в тот момент не было на свете ничего важнее, надеялся, что слова заполнят собой сразу две пустоты: в голове и в груди. Не помогало, конечно. Я запнулся и замолчал неловко, осознав, что ни одна речь мне сейчас не поможет.

Огарёк тронул меня за руку.

— С ней-то что делать будем?

Он кивнул на Игнеду, которая выделялась на мху и буром еловом опаде светлым пятном. Я обломил древко стрелы, отнявшей княгинину жизнь, сложил её руки на груди и немного постоял, рассеянно глядя в умиротворённое белое лицо. Не увижу больше лукавых зелёных глаз, не коснутся меня мягкие губы, не услышу её голоса… Пустота стучала во мне, дёргалась, и никак я не мог решить, кем для меня была Игнеда, что изменила между нами та странная хмельная ночь.

— Мы доставим её домой. Она хотела в свой терем, к своему отцу. Там и будет.

— Что, так и потащим мёртвую? – усомнился Огарёк. – А если там подумают, что это мы её убили?

Я покачал головой.

— Я – сокол. Сокол её мужа. И пусть… – голос мой надломился, дрогнул некрасиво, – пусть Страстогор от меня отрёкся, я не скажу этого Мохоту. Как не скажу, что на нас напала княжья дружина, иначе не миновать войны. Пусть думает, будто безликие настигли нас в пути.

— Страстогор и правда отрёкся? Не Казимина то выдумка была? Но… как? За что?

Огарёк выглядел растерянным и потрясённым, казалось, будто эта весть выбила его из колеи сильнее, чем наша битва с дружинниками.

— Сам же всё слышал! – разозлился я. – Видели нас с Игнедой и донесли. Князь и так был мной недоволен из-за Видогоста, а теперь ещё и жена сбежала, получается, что со мной. Чтобы стерпеть такое, надо совсем не иметь гордости и ума, а Страстогор гордец, каких поискать.

— И что же, правда не сокол ты больше? Как же ты теперь будешь?

Я взвалил Игнеду на спину Рудо, а сам решил пойти пешком, чтобы не нагружать сверх меры. Всё же плечо у Рудо кровоточило, стоило поберечь пса. Порывшись в мешке, я нашёл сухих листьев, прожевал и залепил зелёной кашей рану Рудо, а вопрос Огарька оставил без ответа – сам не знал, а думать об этом было всё равно, что заглядывать в глубокую холодную могилу, вырытую специально для тебя.

* * *

Мне, как всякому соколу, часто доводилось быть вестником горя. Я относился к этому с уважительным равнодушием: такая доля, так сплёл путь Господин Дорог, и бессмысленно винить вестника в том, какую весть он несёт, а самому вестнику – тревожиться.