Книга Пути волхвов, страница 179 – Анастасия Андрианова

Спотыкаясь в спешке, Ним очистил плоский камень от опавшей хвои, выложил несколько порций жира из банки и, прикрывая руками, чтобы не рассыпались по ветру, добавил цветные порошки. Смешал деревянным концом кисти и торопливо расстелил на коленях бумажный лист. Он постоянно поднимал голову на мавок: боялся, что заметят его и ускользнут, уплывут подальше, заробеют.

Но озёрные девы не робели.

Та, что сидела на иве, улыбнулась Ниму и махнула рукой.

— А мы тебя видели. Нам отец не разрешал к тебе подходить.

— Отец? – только и выдавил Ним, ошеломлённый тем, что мавка действительно обратилась к нему.

Мавка нагнулась, подперев рукой груди. Светлая коса рассыпалась влажными прядями, и лунный свет серебрил капли, падающие с волос на землю.

— Отец строгий, ой, строгий. Не даёт молодцев со стойбища таскать, говорит, со скоморохами у нас уговор. А ты новенький да свеженький, так интересно было на тебя посмотреть. Мы как увидели, что ты рисовать умеешь, так диву дались – страсть как захотелось поглазеть… Но отец считает, что негоже смертным и кровяным писать неживых и бескровных.

Пятеро мавок с интересом – если не с жадностью – смотрели на Нима, на бумагу и кисть в его руках, но из воды не выходили. Ним осмелился шагнуть ближе, проверяя, не спугнёт ли. Нет, мавки не двигались, замерли настороженно, но испуганными не выглядели.

— Так уж и негоже? – В Ниме словно вспыхнул невиданный доселе огонь, дерзкий, настырный. На краешке сознания мелькнула мысль: не Господин ли Дорог взялся сейчас за кудель? – А если нарисую быстро и вам подарю – обозлится? Не думаю. Беречь портрет будет, уж наверняка никто ещё дочек его не рисовал!

Ним красовался перед мавками, как никогда не красовался ни перед одной девушкой. Голову заполнил душный сладкий туман, и хотелось только стать для красавиц кем-то особенным, кем-то, кого они вспомнят и через сто, и через двести лет.

Он пристроил бумагу на влажный от вечерней росы ствол нагнувшейся ивы, осмелев настолько, что отважился подойти к мавке близко-близко, так, что мог разглядеть бледные ресницы, обрамляющие серые глаза.

— Правда не трусишь? – спросила она. – Как мне сесть, чтобы красиво было?

— И так красиво, – хрипло ответил Ним.

Сестрицы, посомневавшись ещё немного, тоже шагнули к иве, с жадным любопытством глядя, как Ним водит углём по бумаге, обрисовывая очертания их фигур.

С наброском он справился быстро и, чувствуя небывалый жар в руках, потянулся к краскам. Синий, зелёный, серый – вот и всё, что нужно было, чтобы написать неживую нечистецкую красоту. Ни румянца, ни золота в волосах, ни тёплого блеска глаз – только бледность, серебро, глухой изумруд воды. С того самого мгновения, как Ним увидел Русалье Озеро, он больше не мог думать ни о чём другом. Ему казалось, будто если что-то или кто-то привели его сюда, то истинно затем, чтобы запечатлеть озёрных нечистецей.

Мазок, другой, растереть пальцем. Серое на глубокий зелёный, добавить чуть голубого, здесь – оставить бумагу голой за неимением белил… быстро, ещё быстрее, пока светит луна, пока красавицам не наскучило, пока печёт жаром от груди до пальцев…

Ним то поднимал взгляд на мавок, то опускал на бумагу, и очень скоро силуэты и цветные пятна обрели объём, заиграли бликами и тенями. Рисунок оживал, превращался во что-то настоящее, осязаемое, то, что Ним бы с радостью забрал домой и хранил, лелея память о водных девах.