Книга Пути волхвов, страница 193 – Анастасия Андрианова

Ольшайка вдруг остановился, и Рудо тоже замер. Пришлось мне открыть глаза и по привычке положить руку на оружие. Пусть от боли сводило каждый мускул, а всё же первым на ум пришло одно: что бы ни случилось, готовься биться.

Перед нами стояло чудище, такое уродливое, будто его нарочно придумали бабы, чтобы непослушных детей пугать. Тело у него было человечье, но огромное, великанье. Руки и ноги нарочито длинные, вытянутые, а голова – кабанья, от клыкастого смрадного секача. Кафтан на чудище был богатый, но изношенный, помятый, сквозь грязные пятна поблёскивала вышивка золотой ниткой. За спиной чудища прятались нагие лесавки и лешачата с пугливыми лицами и глазами, похожими на угольки.

— Недоволен чем, Гранадуб? – спросил Ольшайка.

Гранадуб повёл кабаньим рылом и впился в меня глазками-точками.

— Недоволен. Что тебе нужно на моих тропах? Одного тебя терпел, а ты набрался наглости смертного тайными путями водить.

Ольшайка отпустил меня и стал меняться. Вырос тоже до роста великаньего, лишь из уважения к Великолесскому остановился в росте, став чуть пониже Гранадуба. Рога отрастил лосиные, по щекам и шее пустил голубоватый мох, и статью сделался так похож на своего отца Смарагделя, что я усмехнулся, оседая на землю. Когда лесовые выясняют отношения, человеку лучше помалкивать и не лезть.

— Отец меня подослал. Я должен Кречета проводить. Позволь нам дальше двинуться.

— Скажи своему отцу – я не уступлю ему свои земли. И пусть не присылает сюда тебя, чтобы ты водил смертных моими тропами.

— Тут смертен только пёс, – ответил Ольшайка грозно. – А человек наш наполовину. Подменный не смертный, один уже сидит в твоих угодьях, со второго беды не будет.

Гранадуб поводил кабаньим рылом, поразмышлял молча и развёл руками.

— Тинень если возьмёт второго, то с ним мы договоримся. А с тобой решать ничего не стану, не дорос.

— Так к Тиненю и веду.

— Ну, раз к Тиненю…

Гранадуб завертелся в дикой буре, склонились к нему ели и дубы, завыло и заухало вверху страшно, гулко, с земли поднялись и закружились листья, иголки, сухие ветки. Я закрыл ладонями глаза Рудо и сам зажмурился, а когда всё закончилось, приподнял веки и увидел, что мы стоим на краю леса, а впереди – пёстрые шатры, чуть подальше – какая-то деревушка, а правее – бескрайнее Русалье Озеро, всегда наводившее на меня трепет своей безмятежной мощью.

У шатров возились люди, занимались чем-то обыденным, но с каждым из них что-то было не так. Сперва я подумал даже, что это лешачата собрались, замеревшие на полпути из человеческого облика в звериный, но постепенно до меня дошло: то были меченые, не скрывающие своих увечий.

— Вот и логово шутовского князя, – поведал Ольшайка. – Бывал ты здесь?

— Нет, – хрипло ответил я. – Сколько раз у озера был, а такого не видел. Морок на стойбище лежит?

— У водяного спросишь, что за договорённости у него с шутами. Сейчас похлопочу, чтобы приняли и устроили тебя.

От костров тянуло жареной рыбой и дичью, избы манили, обещая какое-никакое пристанище, и ноги у меня подкосились, будто единственным, что держало во мне остатки сил, было желание добраться сюда, и теперь, едва цель достигнута, моё тело отказывалось дальше мне служить. Я осел на землю, потом и вовсе повалился на спину, держась за раненый бок. Боль и слабость стали невыносимыми, я зажмурился, не обращая внимания на Рудо, тыкавшегося мне в лицо мокрым носом, и провалился в тёмное и липкое ничто.