Книга Пути волхвов, страница 70 – Анастасия Андрианова

По правде сказать, я не намеревался рассказывать Огарьку то, как становятся соколами. Просто хотел раззадорить его и замолчать на самом интересном, чтобы не спал и ворочался, гадая, что там дальше. Но как только начал, так мысли мои развернулись и потекли в сторону истинного гнезда, того самого, где во мне умер мальчишка Лерис и родился сокол Кречет. Спина у меня покрылась мурашками, и вовсе не ночной ветер был тому виной.

Картинка сама появилась в голове: заболоченная опушка в сизой чащобе, кругом гнилые пни и обломки хилых стволиков, поросшие косматыми лишайниками и рыхлыми преющими трутовиками. На опушке – забор из заострённых кольев, а за забором крохотная изба на двух высоких столбах, нелепая и забавная даже, похожая на долговязого кулика, – но это только на первый взгляд, только до тех пор, пока не попадёшь внутрь и не проведёшь там ночь до первых петушиных криков. Я сунул палку в костёр и сделал вид, что меня необычайно занимают тлеющие шишки. Но любопытство Огарька уже разгорелось.

— И чего ты там делал? В гнезде том?

Как ответить? Всю правду не скажешь, а соврать язык не повернётся. Сам начал, самому расхлёбывать.

— Я вошёл туда, – проговорил я, продолжая бессмысленно тыкать палкой в огонь. – Там меня запугали, растерзали, разнесли по кускам, а потом собрали заново. Я умер и родился.

Точнее не расскажешь, всё равно не поймёт никто, кроме соколов.

— И что, правда умер? – недоверчиво нахмурился Огарёк.

— Умер и родился, – поправил я. – И снова туда попаду, когда Владычица Яви перережет мою нить.

— Хоронят соколов там? А в Царстве знаешь как хоронят? Прям вместе со всем домом людей закапывают, идёшь-идёшь по городу, видишь вдруг холм посреди улицы – так это могила, так и знай, – выпалил Огарёк, явно гордый своими познаниями об обычаях Царства. Я фыркнул: каких только нелепых слухов не нахватаешься, пока сам не побываешь в чужих землях. Так и в Мостках, наверное, говорят, что княжьи гонцы живые крылья отращивают и летают по воздуху с поручениями, без всяких лошадей и – упаси Золотой Отец – ездовых собак.

— Нет у соколов могил, – ответил я. – Ни у кого из нас, только у первого самого, но где она, я не знаю.

— Куда ж вы после смерти деваетесь? По ветру разлетаетесь, что ли?

Я ухмыльнулся мрачно, продолжая обстругивать от коры ивовые ветки. Не бог весть какое чудесное зелье из коры сваришь, но жар и боль снимет, если будет такая надобность. Не лишняя вещь, в общем.

— Под крышу спать пойдёшь? Или тут останешься?

Огарёк прищурился и покусал в размышлении губы, но решил, видно, не повторять свой последний вопрос. Что-то прочёл в моём облике, что разубедило его допытываться, а может, приспособился уже ко мне, притёрся немного, научился, когда можно упрямиться, а когда лучше смолчать. И успокоился уже немного, понял, что не буду с ним ничего сейчас делать.

— А ты где?

Я опустил руку на бок спящего Рудо.

— С ним.

— Не пойду под крышу, – решил Огарёк. – С вами тогда. К костру ближе. Там сыро, небось, и мыши возятся.

— Верно, – улыбнулся я. – Мышей внутри полно. Ночами они любят кусать за пальцы ног.

Я заметил, как Огарёк поджал стопы.

Мы по очереди зачерпнули травяного чаю из котелка, Огарёк зевнул во весь рот и свернулся калачиком у костра, напротив меня. Ночь стояла безмолвная, где-то вдалеке вздыхали неясыти и шуршало что-то в листве, а тут, в гнезде, слышался только треск костра и глубокое сопение Рудо. Я подбросил ещё дров и хвороста, так, чтобы не продрогнуть во сне, расстелил плащ рядом с псом, но ложиться не спешил. Хоть и устал за день, голова, как назло, была ясная, а когда Огарёк перестал отвлекать разговорами, вернулись невесёлые мысли. Я сидел и думал о брошке-колпаке, о погубленных Чернёнках, о безликих тварях, о больном Видогосте… Поговорить бы с кем мудрым, всеведающим, кто посоветует доброе и успокоит. Я с радостью позвал бы Смарагделя, но лесовым вход в гнёзда заказан, а задерживаться нам нельзя.