Книга Пути волхвов, страница 76 – Анастасия Андрианова

Моего носа коснулся дымный запах, и на какой-то миг я вздрогнул, с ужасом подумав, что ещё одна деревня сгорела, но немного успокоился, поняв, что пахнет не горелыми жилищами, а можжевельником и дёгтем – сочетание странное и резкое, обычно так пахнет в крестьянских домах, откуда хотят изгнать хворь, очистить воздух от заразы. Рудо расчихался.

— Воняет чего-то. – Огарёк прикрыл нос рукавом. Не соскочил, наловчился держаться одной рукой.

— Не впервой же. Не капризничай, как девка, ты, небось, бывал в таких канавах, где воняет куда хуже дёгтя.

Огарёк поспешно вытер нос и отнял руку от лица.

— Да уж, прав ты. Бывал, где только не бывал. А чего там, как думаешь? Костры шаманские жгут?

— Шаманы у вас, дикарей, – поправил я его. – А у нас – волхвы да ворожеи, мудрые травники-кудесники. То селяне разожгли, вот увидишь. Заболел у них кто-то, вот и гонят прочь больной дух.

— Скоро увидим-то?

Скучно мальчишке нестись полями да лесами, даже верхом на монфе, даже в обществе сокола, даже побывав в гостях у лесного князя. Чудесное быстро становится обыденным, особенно в молодых и любопытных глазах, жадных до всего чуднóго.

— Скоро, скоро.

Я не соврал. Не прошло и нескольких минут, как Тракт вывел нас к холму, на широком горбу которого примостилась деревенька, каких по всем Княжествам раскидано как грибов после дождя. Маленькая совсем, в одну улицу. Над деревней стелился густой серый дым, глухо били бубны и гортанно вскрикивали бабьи голоса. Я пустил Рудо шагом, присматриваясь.

Посреди улицы горел костёр до небес, рядом лежали снопы можжевеловых веток и бочонки дёгтя, два волхва в шкурах до пят били в бубны, а вокруг плясали селяне, нагие, зато в кожаных обрядовых масках на лицах. Я спешился, оставил Огарька с Рудо и забрался повыше на холм, присматриваясь к волхвам.

Селяне схватились за руки, закружили хоровод, то сужая, то расширяя круг: мужчины, женщины, старики, дети – все одинаково голые, одинаково дикие, одинаково свободные. Они выводили песню, которую несведущий мог принять за нестройный страшный вой, но я-то знал, что петь такое – сложно, очень сложно, а люди верили, что все хвори бегут от бессловесных песен, пугаются стонов и летят дальше, мучить других.

Волхвы не плясали, били в бубны и подбрасывали пахучих веток в костёр, их лица тоже скрывали маски, только деревянные и раскрашенные: должно быть, волхвы боялись, что изгнанная из деревни болезнь узнает их и отомстит однажды. Я встал с краю, скрестив руки, и всматривался в фигуры волхвов, гадая, нет ли среди них Истода. Обряд изгнания болезни нельзя прерывать, и я изнемогал от нетерпения. Плечи у обоих вроде были широковаты для Истода, но, может, это шкуры прибавляли фигурам мощи… Но мне хотя бы спросить, хоть полсловечка о нём услышать, а у кого, как не у волхвов, справляться о волхве?

Я махнул Огарьку, чтобы не совался дальше, мало ли что тут у них стряслось. По пустякам волхвов не зовут, может, и правда Морь вернулась?

Тревожить селян, прерывать обряд мне не хотелось – разозлю, раззадорю, если помешаю гнать хворь. Разозлённые крестьяне бывают страшней вражьей рати – глупее потому что, горячее, да и вилы могут сделать в груди целых три дырки, а нож – одну всего. Но мне позарез нужно было подобраться ближе к волхвам, потому как не простил бы себе, если б упустил Истода вот так, прямо из рук.