Книга Малиновый рассвет, страница 13 – Анастасия Андрианова

— Как умерла? – только и смог выдохнуть он.

— Повесилась. Прямо в их доме, на крюку для свиней.

— Ну хоть волкудлаки не виноваты, – брякнул Гордей и, чувствуя, как тяжелеет голова от выпитого и всех новостей, пошатываясь, двинулся в комнату.

Тьма обступала со всех сторон, окутывала бурым покрывалом. Гордей задыхался: в горло лезла болотная жижа, вонючая и вязкая, от которой не получалось отплеваться, сколько он ни кашлял. Руки барахтались над поверхностью, цеплялись за редкие кочки с жухлой травой, но тут же соскальзывали, под ногти забивалась грязь и острые былинки, а пальцы ног покусывало что-то, невидимое под водой.

Гордей вскрикнул и открыл глаза. Сквозь тонкие шторы пробивался нежный утренний свет. Всё тело стало липким и холодным от пота. Поднеся к глазам подрагивающие руки, он увидел жирные полоски грязи под ногтями. От пальцев пахло в точности так же, как и во сне: подгнивающим и затхлым. Гордей брезгливо обтёр руки о майку и тут же снял её и швырнул на пол. В горле стоял склизкий комок, словно тоже перекочевавший из кошмара.

Свесившись с кровати вниз головой, он уставился на дощатый пол. В этот раз пятен крови не было, но виднелись размазанные следы, словно оставленные чьими-то грязными ногами. Гордей высунул стопы из-под одеяла и осмотрел, заранее боясь увидеть что-то необычное.

Немного грязи было на пятках и между пальцами, и Гордея это почти успокоило: деревня же, все дороги грунтовые, да и не мылся вчера. Он потёр щепотью глаза и встряхнулся по-собачьи. Ладно, дурной сон – это ещё не беда. Беда может прийти после…

Гордей спустился и потянулся за майкой, лежащей на полу, как вдруг его взгляд зацепился за какой-то предмет, спрятанный под кроватью. Просунув руку в пыльную щель между кроватью и полом, Гордей вытащил раскрытый перочинный ножик.

«Наверное, потерялся», – подумал он и, обтерев нож от пыли, переложил на тумбу, на самом виду, чтоб Валерий или Анна Петровна заметили находку.

На улице зяблики заливались трелями, прихотливо выводя «росчерки» в конце песни, будто подписывались под письмом, а у калитки Анна Петровна о чём-то говорила с дядей Колей, который после вчерашней попойки выглядел помятым и держался обеими руками за верхушки забора.

— Слыш, чего говорю, а, городской? – крикнул Коля, заметив Гордея.

— Что вы говорите? – насторожился Гордей, подходя ближе.

— А то, – дядя Коля переступил с ноги на ногу и покачнулся, – что права моя Тонька была, ничего ты нам хорошего не привёз из города своего. Не надо было тебе возвращаться! Как уехал, так и сгинул бы!

Коля замахнулся на Гордея кулаком, и забор опасно покачнулся. Анна Петровна возмущённо закричала:

— Колька, Колька, повалишь! Чего на мальчишку взъелся, старый, а?

Ком снова встал поперёк горла Гордея, совсем как утром. Даже будто бы запахло болотной стоялой водой. Пусть дядя Коля был пьян, а всё равно в глазах его горела такая лютая злость, что становилось ясно: он и правда ненавидит Гордея, хоть вчера и делал вид, что всё хорошо.

— Сашку погубил, проклятый! Она же из-за него, из-за сволочи, повесилась, девочка наша! А теперь ещё Светку Лещицыну, да ему всё мало, кровососу! Парень тот теперь в речке лежит! А этот ходит, как ни в чём не бывало…

Ноги Гордея словно приросли к садовой дорожке, налились такой тяжестью, будто их набили колотым кирпичом. Он смотрел прямо на дядю Колю, который выглядывал из-за Анны Петровниного плеча. Этот человек пугал его, но больше пугало услышанное.