Онлайн книга «Повелитель гоблинов. Том 7»
|
Рыболюд за десять дней стал почти привычным членом отряда. Не разговаривал, но всё понимал, показывал направление, предупреждал об угрозах, ловил рыбу на всех. Гвоздь даже начал выдавать свою порцию жареного мяса, которое, впрочем, аэквори не очень нравилось. Рыба ему была намного ближе по гастрономическим предпочтениям. Когда костёр разгорелся и над лагерем поплыл запах жареной рыбы, Спартак сел на плоский камень, развязал кожаный тубус и вытащил стопку пергаментов. Листы были мятые, немного испачканные водой и жиром и исписанные. Крупные неровные буквы скакали, строчки наползали друг на друга, и некоторые слова Спартак с трудом разбирал. Но его это не беспокоило, ведь записи предназначались вождю, а он умный — как-нибудь прочитает. Командир отряда пролистал записи с начала похода, думая, надо ли добавить каких-то подробностей… 'День первый. Топатали целый день па полям и лугам, патом вышли на балшую реку. Рыболюд нырнул в воду и повёл нас оттуда, высовывая голову и показывая, куда идти. Леса вокруг знакомые, зверьё абычное, ничего страшного не встретили. Хавку не трогали: Гвоздь подстрелил аленя на ужин. Прям в глаз бахнул! Не зря я его с собой взял. Сичас сижу, делаю записка свой великий вождь, патом рисовать дарогу буду. Надеюся ничего не забыл. Наресовал карту. Каковой я зашибенный талантище! Наша стаянка обозначил триугольником, реку вольнёй, вальной, валной, лес палочками. Фсё чотка и панятна!' «Попробовал балтать и дружить с рыбой. Протянул ему кусок вяленого мяса. Он откусил и скорчил такую рожу, будто Джазмен гарохового супа опять съел и с ним в адном доме спит. Но сжевал. Придумали первые жесты: ладонь верх значит стой, палец вниз значит тут, кулак значит опасно, ладонь на пузо значит жрать. Нарисовал всё на отдельном листе, показал ему. Рыболюд зыркнул па-бырому и забулькал. Вроде смеялся. А может, подавился. Нипанятна». Спартак усмехнулся, перевернул страницу. «День третий. Два дня пёрли вдоль реки. Река крутица, пришлось срезать черес лес. Нашли деревню гоблинов на другом берегу, хижин трицать. Дикие, но не злые. Говорят шуть-шуть странавата. Вроди тот же язык, но слава растягивают и каверкают. „Здрасьте“ у них „здарова“, а „идите“ у них „тикайте“. Смешно. Вождь гаварил, что чем дальше от поселения, тем слабее наш язык на чужих действует, а туташние свой говор имеют. Просили оружие подарить… Не согласился. Бронза дорогая, вождь не простит, если узнает, что я её на лепёхи горячие менял. Зато у них гадюка здаровая заползла в хижину старейшины и сидит там третий день, никто выгнать не мог. Ссуцца. Ну мы с Гвоздём зашли. Гвоздь прижал гадину рогаткой, я отрубил голову. Старейшина аж запрыгал от радости. Насыпал нам мешок сушёных корней, дал лепёху метровую и ещё какой-то кислой жыжы в тыкве, да рыбы капчёной. Рыболюд увидил капчёную рыбу и начал скакать на месте. Ребята довольны, шо патриниравались. На карте абазначил диревню кружком с буквой „Ды“. Вождью очинь павезло, шо я такой умный». «День четыре. Зашли в густой лес. Напала стая каких-то тварей. Слабые, мелкие, серые, зубастые. Уголёк сказал, шо это смердючие кролики. У нас таких хотели завезти в загон, но воняют. На суп пустили… Уголёк жахнул огненным шаром, двоих подпалил. Остальных добили копьями. Никто не ранен. Прастая битва, но бойцы маладцы, никто не растерялсо, так шо я радый и гордый за них. Шкуры у тварей никудышные, мясо тожи ваняит. Оставили на месте». |