Книга Сдавайся, пышка!, страница 24 – Ольга Коротаева

В коридоре непривычно тихо, но в моей голове всё ещё гремит канонада. Губы горят — я всё ещё чувствую на них вкус Даниила, а ладонь будто покалывает от его недавнего рукопожатия. Я буквально парю над полом, направляясь к своему кабинету, и каждый шаг кажется невесомым, будто я сменила рабочие туфли на балетные тапочки.

Я переступила через свою гордость. Растоптала её, сожгла на этом безумном поцелуе. И, Боже мой, как же мне от этого легко! Я проиграла эту войну, сдала все бастионы, но чувствую себя триумфатором, въезжающим в город на золотой колеснице. Пятилетняя обида, которую я бережно берегла, как старую мозоль, вдруг исчезла. Растворилась. Оказалось, что прощать — это не слабость, а просто возможность наконец-то начать дышать полной грудью.

Оставив Воронова отсыпаться под присмотром Семёна, я запираюсь в кабинете. Запах бумаги, антисептика и жасминового чая немного приводит меня в себя. Сажусь в кресло, смотрю на стопку историй болезни и ловлю себя на том, что улыбаюсь. В голове уже зреет план преступления: дождусь вечернего обхода, а потом тайком пронесу Воронову в палату кусок пиццы. Самой вредной, с пеперони и тягучим сыром. Генерал это заслужил.

Мечты о пицце прерывает резкий, бесцеремонный стук. Дверь распахивается, едва не слетая с петель, и в кабинет буквально влетает мужчина в полевой форме вместе с запахом улицы, дождя и крепкого табака. Лицо красное, на лбу — крупные капли пота.

— Доктор Белова? — едва переводя дух, рявкает он. — Майор Ковальчук. Слышал, генералу хуже? Что случилось? Опять откат?

Поднимаюсь, стараясь сохранять профессиональное спокойствие, хотя сердце всё ещё делает кульбиты.

— Успокойтесь, майор. Присядьте, — указываю на стул с потёртой обивкой. — Даниил Викторович просто… немного переусердствовал на тренажёрах. Болевой шок и переутомление. Сейчас он спит, показатели в норме. Это не рецидив, это обычное человеческое упрямство.

Ковальчук шумно выдыхает, стаскивает фуражку и вытирает лоб тыльной стороной ладони. Металлический звук его пряжки на ремне кажется в тишине кабинета слишком громким.

— Уф… Слава богу. А то мы тут уже на уши всё управление подняли. Медведь совсем себя не жалеет. Ох, простите, это его позывной…

Майор вдруг замолкает, прищуривается и начинает пристально меня разглядывать. Я невольно поправляю воротничок халата, чувствуя себя неуютно под этим рентгеновским взглядом.

— Послушайте, доктор… А мы с вами раньше не встречались? Приэльбрусье. Гора Чегет, кажется? Там ещё лавина сошла внезапно, полсклона накрыло. Вы там не были случайно?

Замираю, и в памяти всплывает пронзительный холод, хруст снега и серый туман, скрывший всё небо.

— Была, — отвечаю тихо. — Я в отпуске была, ещё интерном.

— В оранжевой куртке? — Ковальчук расплывается в широкой улыбке, обнажая неровный ряд зубов.

— Да… А вы откуда?..

— То-то я смотрю — лицо знакомое! — он хлопает ладонью по колену. — Вы тогда нам парня одного подлечили, в синем лыжном костюме. Ногу ему шинировали, кровотечение остановили. Спасибо вам огромное, Варвара Алексеевна! Если бы не ваша помощь, мы бы из него информацию не вытрясли. И не нашли бы остальные закладки…

Чувствую, как холодеют кончики пальцев, и перед глазами встаёт тот день. Парень в синем, скулящий от боли, мои окровавленные перчатки на морозе… И Воронов. Который тогда просто бросил меня в снегах, забрав моего раненого и высмеяв мою профессию.