Книга Сдавайся, пышка!, страница 26 – Ольга Коротаева

— Проснулся, герой? — её голос тихий, без тени ледяных ноток, которые звучали все эти дни.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри расслабляется тугой узел, который я затягивал последние дни. Всё, хватит. Война закончена. Мне больше не нужно язвить, не нужно провоцировать Варю, чтобы увидеть её настоящие эмоции. Барьеры пали, и я наконец-то могу просто быть собой.

— Проснулся, — хрипло отвечаю я и пробую улыбнуться. — Долго был в отключке?

— Достаточно, чтобы я успела сойти с ума, — она достаёт из бумажного пакета треугольный кусок пиццы, и по палате тут же разносится божественный, грешный запах базилика, пеперони и расплавленного сыра. — Держи. Тебе сейчас нужны углеводы. Только никому не говори, это же нарушение диеты.

Принимаю еду из её рук, наши пальцы на мгновение соприкасаются, и по руке проходит знакомый электрический разряд. Пицца на вкус — как сама жизнь. Тягучий сыр, острое мясо, хрустящая корочка.

— Вкусно, Варя. Невероятно вкусно, — ем, не сводя с неё глаз. — Но ты вкуснее.

Варя смотрит на меня в ответ, и в свете ночника я замечаю, как блестят её глаза, но не от радости. В уголках скапливается влага, и вот одна слеза — тяжёлая, прозрачная — скатывается по её щеке.

— Эй, ты чего? — я откладываю кусок на салфетку и тянусь к ней, перехватывая руку. — Варя, ну ты чего? Живой я, видишь? Чуть-чуть не рассчитал силы, с кем не бывает.

Но её прорывает. Варя всхлипывает, закрывает лицо свободной рукой, и плечи её начинают мелко дрожать.

— Даниил... какой же ты... — вскочив, она захлёбывается словами. — Я ведь всё это время... все эти пять лет... я тебя так ненавидела. За ту фразу на Чегете. За «лишний балласт». Каждое утро просыпалась и думала, как ты мог тогда проигнорировать меня и так легко перечеркнуть мою профессию, ранить мою гордость... Я так обижалась, Даня. И работала как проклятая, чтобы доказать, что я настоящий врач!..

Слушаю её, и моё сердце сжимается так, что становится трудно дышать. Её плач ранит мне сердце, и я чувствую её боль как свою собственную. А ещё осознаю, что симпатичная «Апельсинка», которая своим ярким жизнерадостным пуховиком придала мне сил сражаться дальше, и была моей Варенькой.

А я её не узнал, хотя слово «балласт» царапало слух.

— Варя, послушай меня... — тяну её на себя, заставляя снова сесть на край кровати. — Посмотри на меня.

Варя поднимает заплаканное лицо. Кончик носа покраснел, ресницы слиплись, и теперь я не понимаю, как не узнал ту отважную девушку. Что тогда, что сейчас она кажется мне самой красивой женщиной в мире.

— Я никогда не считал тебя балластом. Никогда. Тот день... Ты была такой яркой! Такой дерзкой и настойчивой… Почти залезла в вертолёт без разрешения. Но лететь с нами было опасно, и тебе стоило дождаться спасателей. Понимаешь?

Поглаживаю её по руке, понимая, что сейчас наступает момент полной честности. Не терплю двусмысленности, а сейчас в воздухе висит слишком много недосказанного. И я не хочу, чтобы Варя любила «героя» из рассказов сослуживцев, а хочу, чтобы она видела меня настоящего, со всеми достоинствами и недостатками.

— Вот я и наговорил тебе всякого, чтобы остановить отважную девушку-врача. Что сейчас, что тогда ты была настоящей Валькирией! И это мне в тебе очень нравится, Варенька.