Книга Цвет ночи. Темная лазурь, страница 39 – Лера Виннер

Очевидно, Зейн понял его как-то по-своему, потому что остановился ненадолго, рассматривая, после провёл кончиками пальцев по тёплой щеке.

— Всё хорошо, никакой катастрофы. Ложись спать.

Следующим вечером он ушёл раньше, чем задремавший в кресле в библиотеке Дэн успел очнуться, и, провожая взглядом последние всполохи догорающего, слишком яркого для середины осени заката, он впервые задавался бессмысленными вопросами: куда? Зачем? Когда он вернётся и вернётся ли вообще?

Последнее представлялось особенно удивительным, и вместе с тем, убийственно естественным.

Запоздалый страх, жгучий, отчаянный, заставляющий едва ли не скулить в подушку наедине с собой, когда точно некому услышать.

Фаза немого холодного отчаяния сменилась смирением — не с тем, что мир перевернулся и больше его прежнего не увидеть никогда, но с собственной привязанностью.

То ли на фоне личных злоключений, то ли в силу сложившихся для них обоих и связавших их друг с другом обстоятельств, то ли вследствии поразительно будничной правды о том, что Зейна может не быть, он оказался готов признаться самому себе, что всего вместе оказалось слишком.

Сверхчеловеческое терпение, сверхчеловеческая выдержка, физическая подготовка на грани человеческих возможностей, — всё это требовалось от волков по определению. Тем более, от волков молодых, талантливых и желающих работать в одиночку, без группы.

Всего этого оказалось так поразительно мало. Дико, выматывающе, вплоть до неуместных беспомощных слез недостаточно.

В те короткие периоды, когда они оба бодрствовали и Зейн был дома, за ним хотелось ходить следом. Молча таскаться по квартире или сидеть рядом, не мешая, но и не давая себе усомниться в том, что он вернулся, он есть, и учтёт всё случившееся в степени, необходимой для того, чтобы оно не повторилось никогда.

Как ни странно, даже после этоговсегоЗейн его не ненавидел. Не смотрел даже с тенью того презрения, которым окатывала Эрика. Не отстранялся, не ставил на место парой вежливых, но ничего не значащих фраз. Напротив, всякий раз, когда Дэн решался заговорить первым или сделать любой другой крошечный шаг навстречу, в ответ он получал два.

Больше месяца минуло с тех пор, как он, вернувшись сюда не по собственной воле, мечтал только о том, чтобы забиться в угол потемней. Этого времени с лихвой хватало, чтобы признать ещё один удивительный, факт: ему было здесь безобразно, незаслуженно хорошо. И Зейн не избегал его из брезгливости, что представлялось естественным в начале, но давал неограниченный временной лимит и невероятный для их анамнеза кредит доверия. Привыкнуть, успокоиться, банально отъесться и примириться с мыслью о том, что это навсегда.

Понимая умом, что это не так, и всё может закончиться в любой момент, Дэн ничего не мог поделать с дурным, заходящимся от благодарности сердцем.

Этой благодарности и верности было достаточно, чтобы просто безоговорочно ему верить.

И всё же случались моменты, когда собственная беспомощность почти убивала, высасывала силы настолько, что их не оставалось даже для того, чтобы улыбаться ему, когда он возвращался.

Снаружи что-то происходило. Нечто такое, во что Зейн оказался втянут глубоко и основательно, и пресловутые гримолки, хотеть посмотреть на которых Дэн себе строго-настрого запретил, были лишь малой, возможно даже не особенно значимой частью ситуации.