Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 44 – Наталья Шнейдер

— Только вот в толк не возьму, Дашка. — Тетка нахмурилась, возвращаясь к своему привычному ворчливому тону. — На кой ляд тебе эта елка сдалась? Деньги мы, почитай, на ветер выкинули. Ветки к солнцевороту поставить — дело святое, но целую елку-то нам куда? Иголки потом по всему дому выметать.

— А я ее не в доме поставлю, тетушка, — ответила я. — Я ее в лавке поставлю. Прямо у окна, что на улицу смотрит.

Была у меня еще одна идея, но о ней говорить не стоит, пока я не разберусь, законна ли она.

— В лавке? Да на что она там? Лавка-то закрыта! — возмутилась тетка.

— Пока закрыта, — поправила я. — Солнцеворот на носу. Праздник. Я елку у окна поставлю, украшу лентами да пряниками нашими печатными. А вечером буду за ней лучину зажигать. Или свечу, если разбогатею. Чтобы она в темноте светилась.

Тетка озадаченно уставилась на меня. Парашка и Нюрка замерли, прислушиваясь.

— Понимаешь, тетушка. — Я посмотрела ей в глаза. — Люди мимо идти будут. Увидят: в темном окне закрытой лавки свет горит, елка нарядная стоит, праздником пахнет. Одному напомнит, что Солнцеворот близко. Другому — что в лавке Кошкина, которая год с лишним мертвой была, снова жизнь затеплилась. Заинтересуются. А там, глядишь, мы и двери откроем.

Тетка помолчала. Пожевала губами.

— Чудно ты мыслить стала, Дашка, — проговорила она наконец, качая головой. В ее голосе не было обычной ехидцы. Скорее — задумчивость. — Ох и чудно. И елка эта, и пряники твои из патоки… Не по-нашенски, не по-купечески.

Она тяжело вздохнула и провела рукой по чисто выскобленному столу.

— Батюшка твой по-другому торговал. Но… — она подняла на меня глаза, — времена нынче другие. И ты другая стала. Может, и правда знаешь, что делаешь.

— Знаю, тетушка, — сказала я. — А теперь, если хочешь еще помочь, иди мой руки. Сейчас бумагу отнесу и будем снова тесто месить. А потом пряники раскатывать.

Когда мы закончили вымешивать вторую партию, руки гудели, но работы еще оставалось немерено. Я отставила доходить пахнущее мятой тесто и достала из-под полотенца первую партию. Тесто выстоялось, разгладилось и стало пластичным. Я отхватила приличный кусок, присыпала стол мукой и заработала скалкой.

— Пласт должен быть чуть тоньше пальца, — пояснила я. — Толще не пропечется. Тоньше — сгорит. Всем понятно?

— Понятно, — вразнобой ответили тетка с Нюркой, разбирая скалки.

Работа закипела. Мы втроем раскатывали листы, потом я резала тесто. Парашка, ухватив лопатку двумя руками, перекладывала тестяные ромбы на противень.

— А почему сразу на железном листе не порезать, чем по одному пряничку перекладывать? — полюбопытствовала Нюрка. — Чтобы лист не поцарапать?

— Чтобы нож не затупить, — проворчала тетка. — Ишь чего удумала, на железке резать. Плати потом точильщику-то.

— И это тоже, тетушка, — согласилась я. — Но главное, любому тесту место нужно, чтобы поднялось и расправилось.

Я вооружилась своей картофельной печатью и подошла к первому заполненному листу. В центре ромба отпечатался силуэт белки.

— Барыня, а можно мне? — робко попросила Парашка.

— Держи. — Я передала ей картофелину и вернулась к скалке.

Девчонка примерилась так тщательно, будто оттого, насколько ровным получится рисунок, зависело, не вышвырнут ли ее на улицу. Впрочем, вскоре она перестала так осторожничать. Оттиски получались четкие: белку будет видно и после того, как тесто поднимется.