Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 63 – Наталья Шнейдер

— «Посему смиреннейше прошу рассмотреть дело сие и, убедившись в явном поругании святого таинства, освободить меня, смиренную, от уз брака с означенным Ветровым и дозволить вступление в новый брак…»

— Да в гробу я видала новый брак! — вскинулась я.

По лицу Громова пробежало нечто неуловимое.

— «…дабы не пребывать мне далее в положении беззаконном. О чем и подношу сие прошение, полагаясь на милость и мудрое рассуждение». С новой строки: «Четырнадцатого дня месяца студня лета семь тысяч триста девятнадцатого от сотворения мира», — сказал Громов. — Подпись.

Я вывела дату. Накалякала свою фамилию.

Громов забрал лист, не дав перечитать. Пробежал глазами, посыпал песком, сложил и убрал во внутренний карман.

— Утром это будет в консистории.

Я помассировала сведенные пальцы. Но прежде чем успела рот открыть, Громов положил передо мной еще один лист.

— Пишите. — Я замерла, и он повторил: — Пишите. Сейчас. «Его сиятельству председателю дворянского собрания Комаринского уезда князю Виктору Александровичу Северскому. От дворянки Дарьи Захаровны Ветровой, урожденной Кошкиной».

В консисторию Громов диктовал жалобу — униженную, просительную, со всеми этими «смиренно доношу». Сейчас тон изменился.

— «Довожу до сведения вашего сиятельства, что дворянин Анатолий Васильевич Ветров, супруг мой, своим поведением наносит урон чести и достоинству дворянского сословия Комаринского уезда».

Я писала. Пальцы уже не ныли — они просто перестали что-либо ощущать.

— «Означенный Ветров, расточив приданое мое, жены своей, в картежной игре и мотовстве, довел семью до полного разорения. Не довольствуясь сим, в ночь на сегодняшнее число он, в ходе карточной игры при свидетелях, поставил на кон законную жену свою и, проигравшись, объявил о передаче ее выигравшему лицу».

Вроде бы и сухие факты. Однако такие, что говорят сами за себя.

— «Таковой поступок представляет собой не токмо поругание таинства брака, но и бесчестие для всего дворянского собрания уезда, ибо дворянин, обращающийся с законной супругой как с движимым имуществом, позорит сословие, к коему принадлежит».

Я выводила буквы и начинала понимать, как выстраивается конструкция. Одна и та же история, рассказанная в двух вариантах. Консистории — слезы, дворянскому собранию — закон. Там она — жертва, тут он — преступник.

— «Прошу ваше сиятельство рассмотреть поведение дворянина Ветрова и принять те меры, кои будут сочтены надлежащими для ограждения чести сословия». Число и подпись, — сказал Громов.

Я расписалась. Он забрал и этот лист. Сложил, убрал.

— Утром оба будут доставлены, — сказал он.

Развернулся и шагнул в спальню, не попрощавшись. Дверь закрылась без стука.

Я так и не поняла, смогла я заснуть за остаток ночи или нет. То проваливалась в дрему, то снова открывала глаза, таращилась на цветы лепнины потолка, потом вроде снова начинала дремать. Словом, утро наступило слишком рано.

Теперь, когда и на первом этаже топилась печь, комната не успевала выстыть — и это было совершенно некстати. Умылась бы ледяной водой, пришла бы в себя. А так… Руки и плечи отваливались — неудивительно после вчерашней «небольшой» порции пряников в четверть позавчерашней. Раскалывалась голова: спать надо больше. А перед глазами вставала то пьяная ухмылка Ветрова, то лицо Громова с алым отпечатком ладони, то кривые-косые строчки прошения.