Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 40 – Мари Ларина

Но я больше не маленькая девочка. Я носительница Тени, гордая ведьма с серебряными татуировками — не потому, что выбрала её, а потому, что она выбрала меня.

Я молчала, и сердце моё всё ещё пульсировало болью — острой, живой. Но тихий, спасительный, льющийся бархатом голос подруги был как мягкое лекарство, растекающееся по венам.

— Ты посмотри, сколько людей, даже изначально не доверяющих тебе, прошли через «Пеплотравы». Через твои руки. Ты думаешь, все они это забыли? Нет, Ай. Да, сначала им было страшно идти к теневичке, но потом, поняв, что ты можешь помочь — они изменили своё мнение о тебе. Теперь они несут твою заботу с собой, как огонёк, который можно спрятать в ладони, когда жизнь становится слишком темна. И даже если одна свеча гаснет… пусть и столь рано, и даже не по твоей вине — это не значит, что напрасны были все другие зажжённые тобой свечи.

Она склонила голову.

— Ты в праве горевать и чувствовать вину. Это нормально — это реакция любого адекватного человека — тупой вопрос «а если?..»который повисает в воздухе, который бьёт чугунной кувалдой по башке, когда необратимое, страшное, горе уже произошло — и никакая магия уже не поможет бедняге. И не поможет тебе, столкнувшейся с этой душевной болью — пусть ты и знала её мимолётно. Но не взваливай на себя груз всего мира. Не надо. Мир сам по себе — безжалостен. А ты — одна из тех, кто делает его хоть чуть-чуть мягче. Давай попробуем толкнуть в Совете речь, замолвить словечко, чтобы виновных, кто её надоумил, довёл, нашли и наказали? Это последнее, что мы можем сделать для юной Лианы Тарен. Давай попробуем сами покопать. Пусть я её даже и не знаю — я не могу просто оставить то, как по тебе ударила новость, которую принесла я этим прекрасным утром, словно грязный вестник смерти. Прости меня, за дурную весть. Но ты бы всё равно узнала бы о ней в Совете — весь город гудит об этом, как пчелиный улей.

Я благодарно кивнула подруге, скомкано улыбаясь ей. Камень, нет, скала, гора на душе дала нормальную такую трещину — мне стало действительно легче. У Эльсы, по долгу службы, был прекрасно подвешен язык. Даже в таких печальных ситуациях она могла за две секунды утешить человека. Но всё равно — дело Лианы (если это именно она действительно была у меня вчера в лавке, я всё-таки прахова оптимистка, всегда верила в лучшее) я просто так не оставлю — думаю, это нам сегодня обязательно необходимо обсудить с Хаэлем — слишком много страшных событий за один день, это нетипично для Иль-де-Вирела. Слишком много плохих вещей. Что будет дальше? Что произошло? Словно сами небеса насмехались над Шарденом, наслав на него годовой объём неприятностей за один день. «Сегодня температура воздуха — плюс пять, ветер — семь-девять метров в секунду, осторожно: ожидаются обильные осадки в виде годового объёма предательств и самоубийств».

Слова Эльсы совсем не были приторным бальзамом для души. Они были солью — честной, грубой — но всё-таки солью, на рану, которую я сама себе растравила своим чувством вины. И в этой соли всё-таки было утешение. Было признание, которое всплыло в абсолютно неожиданной ситуации. Было то, что я так долго себе не позволяла: не быть виноватой во всём.

Но, согласитесь — когда случается самое страшное горе — угасает человеческая жизнь, как свеча от внезапного порыва ветра… ты садишься и прокручиваешь в голове моменты «а вот если бы я здесь заметил…», «а может, надо было поступить так…», «а если бы мы вместе сделали это…», "ох, если бы я только знал…'.А еще — конечно, всепоглощающее, жуткое, необоснованное чувство вины, которое может само по себе довести до петли человека. На самом деле, абстрагируясь от сложившейся ситуации — я считаю, что любой адекватный человек порой будет винить себя крайне необоснованно — ведь это — одна из стадий принятия страшного, опустошающего горя и знак того, что тебе было небезразлично. Да, возможно, в каком-то моменте ты не помог, не обратил внимания, не заметил — но хотя бы подумал, пожалел, поплакал об этом хотя бы тогда, когда уже было поздно.