Книга Ярл для чужеземки, страница 14 – Сур Шамс

Отчаяние подступало к горлу, горькое и безжалостное. Они не видели во мне человека. Они видели проблему, угрозу, неудобство. И от неудобств избавляются. Мой взгляд метнулся к Торвину, ища хоть какой-то поддержки, но его лицо ничего не выражало.

И тогда это случилось. Без мысли, на чистом инстинкте выживания. Я сделала шаг вперед, нарушив невидимую границу круга. Все взгляды, полные ненависти и страха, уставились на меня. В наступившей тишине было слышно только треск поленьев в очаге.

Я подняла руку и указала на самого яростного обвинителя, того самого, что говорил о казни. Его глаза раскрылись от наглости жеста.

Мозг лихорадочно перебирал скудный запас слов. Нужно было сказать что-то, что остановило бы их. Что-то личное, что-то неоспоримое. И я вспомнила. Вспомнила, как он во время своей гневной тирады невольно потирал щеку, и его лицо искажалось от едва сдерживаемой боли. Вспомнила его желтоватые, потемневшие зубы.

Я сделала глубокий вдох и выдохнула, с трудом выговаривая звуки, коверкая их на свой лад:

— Твой... — я ткнула пальцем в него, —...корень зуба... — показала на свой зуб, потом сделала лицо, изображающее боль, и провела рукой по щеке. —...черный. Боль. Скоро.

Звучало это ужасно, как речь немого. Но смысл был ясен как день.

Эффект был мгновенным. Старик замер, его рот приоткрылся от изумления. Его рука, та самая, что только что грозила мне казнью, непроизвольно потянулась к щеке и прижалась к ней. В его глазах читался не гнев, а полное, абсолютное смятение. Как она могла знать?

Тишина в зале стала абсолютной, давящей. Даже Торвин перевел на меня свой ледяной взгляд, и в нем впервые промелькнуло нечто иное, кроме отстраненности. Что-то похожее на острое, живое любопытство.

* * *

Эйрик, старейшина, почувствовал, как привычная, нудная боль в челюсти, которую он годами скрывал ото всех, вдруг заныла с новой силой. Он замер, его пальцы прижались к распухшей щеке, ища облегчения, которое не приходило. Как? Как эта южанка, эта чужестранка, могла знать? Он никому не говорил. Стыдился этой слабости, этой немощи, подтачивающей его изнутри. Он заговаривал боль у знахарки, жевал особые травы, но ничего не помогало.

А она просто посмотрела на него и произнесла это. Не как предположение, а как приговор. «Черный. Боль. Скоро».

Его гнев, его праведная ярость против колдовства и нечисти вдруг сменились леденящим душу страхом. Это было не колдовство в его понимании — не темные чары и не злые духи. Это было нечто иное. Знание. Видение того, что скрыто. И это пугало его гораздо больше.

Он отступил на шаг, его уверенность испарилась, оставив лишь смятение и животный ужас перед непостижимым. Его взгляд встретился с взглядом Торвина, и в нем он не нашел ответа, а лишь новую, глубокую загадку.

* * *

Тишина, наступившая после моих слов, была настолько гнетущей, что казалось, даже огонь в очаге перестал трещать. Все взгляды, откровенно враждебные секунду назад, теперь были прикованы к старейшине. Он стоял, все еще держась за щеку, и его глаза с широко раскрытыми зрачками метались от меня к Торвину и обратно. Казалось, он пытался найти хоть каплю неискренности, обман, но находил лишь собственный страх.

Его губы задрожали, и он что-то прошептал себе под нос, голос сорвался на хрип. Слов было не разобрать, но смысл был ясен по одному лишь жесту — он бессильно махнул рукой и кивнул, подтверждая мои слова. Да, боль мучила его. Да, он скрывал. Да, это было невыносимо.