Книга Ярл для чужеземки, страница 32 – Сур Шамс

— *Yðar siðir drepa hann!* Ваши обряды убьют его! — Я прижала руку к своей груди, глядя им прямо в глаза, умоляя, требуя. — *Treystu mér!* Доверьтесь мне!

Наступила гробовая тишина. Старейшины переглянулись. Их вера в древние пути столкнулась с их же страхом перед моим «даром». Самый старый из них, Эйрик, сделал шаг вперед. Его глаза были не просто злыми. Они были полны холодной, безжалостной ненависти. Он ненавидел меня за то, что я бросила вызов его авторитету, его миропорядку.

Он подошел так близко, что я почувствовала запах старого тела и сушеных трав. Его голос просипел, тихий и ядовитый, и каждое слово падало, как камень:

— Ef hann deyr... Если он умрет... — он ткнул костлявым пальцем мне в грудь, — þá munum við blóta... тогда мы принесем в жертву... blóð þitt til að milda öndurnar! твою кровь, чтобы умалить духов!

Его слова повисли в воздухе ледяным приговором. Не было места сомнению. Не было пути к отступлению. На кон была поставлена не только жизнь Торвина. Теперь на кону была и моя собственная.

* * *

Старший старейшина, Эйрик, смотрел на эту южанку, эту выскочку, которая снова встала у него на пути, и чувствовал, как старая, ядовитая злоба отравляет его изнутри. Она уже забрала у него часть его власти, исцелив его боль, заставив народ смотреть на нее с благоговением. А теперь она смела оспаривать волю богов и древние традиции!

Ее заявления о «другом пути» были не просто ересью. Они были пощечиной всему, во что он верил, всему, что делало его старейшиной. Только правильные обряды, только кровь жертвы могли умилостивить разгневанных духов, наславших эту болезнь на ярла. Любое иное вмешательство лишь усугубит гнев небес.

Угроза принести ее в жертву была не пустой. Это была холодная, твёрдая валюта в их мире. Либо она совершит невозможное и докажет, что ее путь — истинный, либо ее смерть послужит хоть какой-то цели, умилостивив тех, кого она осмелилась прогневать. В его сознании не было места сомнению. Была только железная логика традиции и жгучая ревность к тому, кто посмел в ней усомниться. Он дал ей выбор, которого у нее не было: чудо или смерть. И он был уверен, что станет свидетелем второго.

Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая нас от выкриков и суеверного шепота старейшин. Засов, тяжелый и неровный, с скрипом задвинулся, запирая нас в этом душном пространстве. Воздух был густым, насыщенным запахом пота, крови и страха.

Аса, ее лицо было маской сосредоточенного ужаса, уже действовала. Она принесла все, что я просила: миску с водой, которую я жестами заставила ее прокипятить на очаге, грубые, но относительно чистые полосы ткани, кувшин с отвратительно пахнущим крепким алкоголем и отточенный до бритвенной остроты охотничий нож.

Руки дрожали так, что я едва могла удержать кувшин. Плеснула алкоголь на лезвие ножа, стараясь смыть с него все, что можно. Потом поднесла его к пламени единственной свечи, дрожаще горевшей в углу. Металл начал раскаляться, сначала покраснев, а затем покрываясь сизым налетом. Сердце колотилось где-то в горле, его удары отдавались в висках оглушительной дробью. Это был кошмар наяву. Я, человек, который падал в обморок при виде крови из пальца, сейчас готовилась резать и жечь живую плоть. Без анестезии. Без антибиотиков. Без всего.