Книга Волчья ягода, страница 19 – Екатерина Мордвинцева

Потом незнакомец развернулся и ушёл. Быстро, беззвучно, растворился в сумерках.

Вадим повернулся ко мне. Его глаза горели золотом. Настоящим, живым золотом.

— Виктория, — сказал он, и его голос дрожал. — Теперь ты знаешь. Ты не ошиблась. Я — оборотень. И тот тип — тоже. Он будет охотиться на тебя. И я не смогу тебя защитить, если ты не будешь слушаться.

Он протянул руку.

— Пойдём. Я провожу тебя до общежития. И по дороге расскажу всё, что знаю.

Я смотрела на его ладонь. На пальцы, которые год назад сжали моё запястье и заставили мир потемнеть. На шрамы на костяшках — старые, белые, похожие на следы от когтей.

И я взяла его за руку.

Потому что страх перед ним вдруг стал меньше, чем страх перед тем, что я не узнаю правду.

Утро четверга я встретила с твёрдым намерением переписать эссе так, чтобы Вадим Фролов подавился своей придирчивостью.

Я сидела за столом в пустой комнате (Алина ушла на завтрак раньше), смотрела на чистый лист в Word и чувствовала, как внутри разрастается глухая, безысходная злость. Вчерашние события никак не укладывались в голове: оборотни, золотые глаза, рык, преследование, рука Вадима, которая сжимала моё плечо, и его шёпот: «Ты в опасности».

Я почти не спала. Опять эти сны — бег по лесу, запах крови, луна сквозь ветки. А под утро — уже привычное: просыпаюсь от того, что ногти впиваются в подушку. Сегодня порвала простыню. Алина не заметила, но я видела: четыре дыры там, где лежала моя рука.

Я человек. Я человек. Я человек.

Нет. Уже нет.

Вадим сказал: «Твоя природа просыпается». И тот другой, с волчьими клыками, сказал: «Она не твоя». Значит, я — не просто человек. Я — что-то, на что охотятся. Что-то, что пахнет.

Но что?

Я встряхнула головой. Сначала эссе. Сначала доказать этому заносчивому козлу, что я могу написать честно. Даже если честность означает признание в том, что я боюсь собственных рук по ночам.

Я начала печатать:

«Мой самый иррациональный страх — это страх перед тем, что я перестану быть собой. Не в метафорическом смысле, а в прямом. Я боюсь, что однажды проснусь и обнаружу, что моё тело живёт своей жизнью. Что мои руки царапают стены без моего ведома. Что мои зубы становятся длиннее. Что я…»

Я стёрла последнюю фразу. Нет. Слишком откровенно. Он же подумает, что я сумасшедшая. Или, что хуже, поймёт, что я начала догадываться.

«…что я превращаюсь в кого-то другого.»

Оставила так.

Дальше пошли примеры из искусства — я нарыла в книге, которую он дал, про Гойю и его «чёрные картины». Гойя боялся безумия и рисовал свои страхи. Сатурн, пожирающий сына. Собака, наполовину утонувшая в зыбучих песках. Иррациональные образы, рождённые из глубинного ужаса.

Я написала про то, что страх может быть ресурсом. Что он обостряет чувства, заставляет видеть мир иначе. Что, возможно, именно мои ночные кошмары помогают мне рисовать так, как я рисую — остро, нервно, с кровью и шерстью.

Закончила в десять утра. Распечатала, сброшюровала, подписала. Получилось ровно шесть страниц. Полуторный интервал, Times New Roman, 12 кегль.

Я перечитала. Внутри всё сжалось. Слишком лично. Слишком страшно. Если он прочитает это и поймёт, насколько я близка к истине…

Но выбора нет. Он требует правды. Получит правду.

Консультация была назначена на шесть вечера. До этого нужно было пережить пары. Утром — композиция, где мы рисовали драпировки. Я автоматически водила углём по бумаге, но мысли были далеко. После обеда — история искусств, профессор Кравчук полтора часа бубнил про барокко, а я кивала, не слыша ни слова.