Книга Волчья ягода, страница 21 – Екатерина Мордвинцева

— Опять. — Я швырнула папку в рюкзак. — Сказал, что неправдиво.

— Да что он понимает в правде? — возмутилась Алина. — Ты же ему душу выложила!

— Не всю, похоже.

Мы пошли к выходу. На лестнице нас догнала Лена Королькова, та самая отличница с бантиком.

— Вика, постой! — Она запыхалась. — Я слышала про твоё эссе. Фролов тебя задолбал?

— Немного, — призналась я.

— Он вообще козёл, — вмешался Дима Шац, который тоже оказался рядом. — Меня на прошлой неделе заставил три раза курсовую переписывать. Сказал, что «не чувствует искренности». Какую ещё искренность? Это курсовая по биологии, блин!

— А меня на первом занятии спросил, боюсь ли я собственной смерти, — добавила Лена. — Я сказала, что нет. Он поставил неуд и сказал, что я вру.

Мы обменялись взглядами. Получается, он ко всем придирается? Или только к тем, кто что-то скрывает?

— Но тебя он особенно выделяет, — заметила Алина. — Ты одна ходишь на консультации каждый день.

— Потому что я одна не могу написать эту чёртову правду, — пробормотала я.

— Или потому что ты ему нравишься, — вставил Дима, и Лена хихикнула.

Я остановилась.

— Что?

— Ну, — Дима пожал плечами, — он на тебя смотрит постоянно. На парах. И голос у него меняется, когда он к тебе обращается. Становится… ну, мягче, что ли.

— Он на меня рычит, а не мягко смотрит, — отрезала я. — Просто я ему не нравлюсь. Ни как студентка, ни как человек.

— Бывает, — философски заметила Лена. — Но знаешь, что я думаю? Он тебя боится.

Я замерла.

— Боится?

— Ага. Ты для него какая-то угроза. Иначе зачем так старательно отгонять?

Я не нашлась, что ответить. Лена пожала плечами и пошла дальше, увлекая за собой Диму. Алина осталась со мной.

— Слушай, — сказала она тихо. — А если они правы? Если он тебя не гнобит, а… не знаю… проверяет?

— Проверяет на что?

— На прочность. Может, он знает про тебя что-то, чего ты сама не знаешь.

Я посмотрела на неё. Алина — моя лучшая подруга, но я не могла рассказать ей правду. Оборотни, золотые глаза, ночные царапины. Она подумает, что у меня крыша поехала.

— Может быть, — сказала я уклончиво. — Но я собираюсь выяснить, что именно.

— Как?

— Пока не знаю. Но выясню.

Вечером я сидела в комнате и смотрела в потолок. Эссе лежало на столе — то самое, которое он забраковал. Я перечитала его снова. Может, он прав? Может, я всё ещё вру? Но что ещё я могу сказать? Что по ночам мне снятся волчьи стаи и я бегу с ними наравне? Что я чувствую запах крови за версту? Что мой нюх обострился до такой степени, что я различаю, какой шампунь использовала Алина, даже не глядя? (Апельсиновый, с нотами имбиря.)

Я закрыла глаза. Нет. Не буду писать заново. Не буду унижаться.

Но тогда он не допустит меня к зачёту. Я завалю спецкурс. Потеряю стипендию.

Алина зашла в комнату, молча положила мне на колени кружку горячего чая и села рядом.

— Не парься, — сказала она. — Напишешь. Ты умная.

— Дело не в уме. Он хочет, чтобы я призналась в том, во что сама не верю.

— Признайся. Плевать на правду. Скажи ему то, что он хочет услышать, и получи зачёт.

Легко сказать. Но что именно он хочет услышать? Что я оборотень? Что я превращаюсь в зверя по ночам?

Я не могла это написать. Потому что это было бы признанием. А признание означало бы, что я больше не человек. А если не человек, то кто?