Книга Второй шанс для мачехи-визажиста, страница 114 – Диана Маш

— Зима, что с тобой? — воскликнула она.

Затем опустила голову и ахнула. Весь левый бок его кафтана пропитался кровью. Нанесённая рыжебородым рана оказалась куда глубже, чем можно было представить.

— Пустое... — хрипло бросил мужчина, однако его лицо с каждым мгновением теряло краски. — Зацепило малость...

— Кто-нибудь, помогите! — закричала Мирослава, подхватывая оседающего мужа. — Зима серьёзно ранен!

Крива бросился к ним первым. Вдвоём с Мирославой они кое-как удержали раненого мужчину. Вскоре на помощь подоспели и другие соседи. Зиму подхватили на руки и понесли в избу.

— Осторожно! Кладите на лавку, — командовала бабка Зарьяна, уже успевшая отправить одного из внучков домой за снадобьями. — Мирослава, неси чистую холстину. Крива, держи его, пока я осмотрю.

Избу наполнили запахи крови, сушёных трав и воска. Бабка Зарьяна, ловко орудуя ножом, разрезала пропитанную кровью рубаху и принялась осматривать рану. Выражение её лица было сосредоточенным и мрачным.

— Глубоко вошло, — пробормотала она еле слышно. — Крови много потерял, но ежели хворь не пристанет какая... Бог даст, выживет.

Бледная как призрак, Мирослава держала мужа за руку, пока бабка Зарьяна обрабатывала его рану. Пальцы Зимы были холодными, как лед. Крох забрался на лавку с другой стороны и, уткнувшись носом в отцовскую макушку, тихо плакал.

— Тятя, живи, пожалуйста, — шептал он. — Не оставляй нас с мамкой.

Зима не ответил — не было сил. Но пальцы его в ладони Мирославы чуть дрогнули и этого было достаточно.

Небо будто затянуло тёмным рядном — ни единой звёздочки не проглядывало. Ветер, словно боясь нарушить воцарившийся покой, давно стих. Горевшая на столе лучина бросала дрожащие тени на бревенчатые стены. Мирослава, сидя на чурбачке у лавки, на которой беспокойно спал её муж, устало клевала носом.

Кроха забрала к себе бабка Зарьяна, сказав, что нечего малому дитю на больного глядеть — напужается ещё. Рана, которую обработали и перевязали, больше не кровоточила, но жар не спадал. Мужчина то проваливался в забытье, то метался, сбивая повязку, и тогда Мирослава вскакивала, поправляла холстину и смачивала его пересохшие губы настоянной на ромашке водой.

Ближе к полуночи Зима заговорил. Сначала неразборчиво, одними губами. Потом — громче, отрывисто.

— Не подходи... — хрипел он, мотая головой. — Не подходи ко мне... Я чудовище... Я ж тебя... чуть не убил...

Мирослава вздрогнула, подалась вперёд и сжала его горячую ладонь обеими руками.

— Зима, я здесь. Я рядом. Всё хорошо.

Мужчина её не слышал. Глаза его были закрыты, лицо искажено мукой — не телесной, а той, что терзала изнутри.

— Я же видел... видел глаза... когда пальцы разжал... — бормотал он. — Мира... прости... Я тебя погублю... Я всех гублю... Всех, кто рядом...

Девушка сама не заметила, как по её щекам потекли слёзы. Прижавшись лбом к его плечу, она зашептала — горячо, сбивчиво, не заботясь, слышит он её или нет:

— Ты не чудовище, Зима. Ты — наш с Крохом защитник. Самый лучший человек, какого я встречала за обе свои жизни. Я… я люблю тебя. Слышишь? Люблю. И никому не отдам.

Мирослава повторяла это снова и снова, пока голос не охрип. И только остановившись, глубоко внутри, под толщей страха и усталости, вдруг осознала то, о чём раньше лишь догадывалась. Это не просто привязанность, не благодарность за спасение. А та самая любовь, о которой пишут в книгах и слагают песни. Любовь, ради которой не страшно и жизнь отдать. Которая сильнее всего на свете…