Книга Не мой формат, страница 95 – Кира Северина

— О, — сказала она. Ровно. С той самой иронией, за которой пряталась всю жизнь. — Звезда сезона лично. Без камер? Костя в курсе, что ты тратишь медийный потенциал впустую? Тут даже некому снять, как ты драматично стоишь в дверях.

Вот оно. Её щит. Её высокий воротник. Её вал из подушек.

Месяц назад я бы поддался — отбил бы подачу, мы бы привычно попикировались, и оба остались бы по свою сторону стены. Безопасно. Удобно. Пусто.

Не в этот раз.

— Я прочитал, — сказал я.

Ирония на её лице дрогнула. Совсем чуть-чуть. Она тут же подхватила её обратно:

— А, статья. Ну да. Профессиональное самоубийство в одиннадцати абзацах. Не обращай внимания, это я так, отходняк от шоу, само пройд…

— Соболева. — Я сделал шаг через порог. — Хватит.

* * *

— Я весь сезон, — сказал я, — обвинял тебя в том, что ты прячешься. За иронией. За «картинкой». За работой. Помнишь? Я бесился, что ты не даёшь себя разглядеть.

— Помню, — сказала она тихо. Подбородок ещё держался, но голос уже нет.

— А сам, — продолжил я, — на мосту повернулся и ушёл. Ты шагнула ко мне первой. Боясь высоты. Без всякой гарантии, что я поймаю. А я — мог поймать. Был в трёх шагах. И выбрал не ловить. Потому что мне было удобнее считать тебя предательницей, чем признать, что я в тебя влюбился по уши и до смерти этого боюсь.

Она молчала. Глаза у неё были — как тогда, под водой. Без дна.

— Я держал лицо месяц, — сказал я. — Думал, отыгрываю идеальный лёд. А один поплавок мне всё объяснил. Сказал: руки-то держали. Ноль падений. Так, говорит, не ненавидят. Так берегут. — Я усмехнулся. — Меня раскусил Гарик, Соболева. Гарик. Считал мои шаги и раскусил то, в чём я сам себе врал.

Она издала странный звук — то ли смешок, то ли всхлип.

— Гарик гений, — прошептала она. — Я давно говорю.

— Гений, — согласился я. И шагнул ближе. — Так вот. Ты в своей статье написала всё. Кроме одного. Ты опять спряталась — за «мне всё равно, что будет дальше». Это была ложь. Твоя последняя «картинка».

— Откуда ты…

— Потому что мне тоже не всё равно, — сказал я. — И я приехал это сказать. Без камер. Без формата. Чтобы ты не могла подумать, что это ракурс.

* * *

Я взял её лицо в ладони — как она когда-то взяла моё у того бассейна, заставляя смотреть на неё, а не на воду.

— Смотри на меня, — сказал я. — Не на дверь. Не на пути к отступлению. На меня.

Её собственные слова.

Она узнала. Конечно, узнала.

У неё задрожали губы.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Вслух. Целиком.

Без «влюблённого гада», без оговорок, без шуток, которыми мы оба весь сезон разбавляли всё, что было слишком настоящим.

Та самая фраза, которую я держал в себе весь этот чёртов формат, не давал ей вырваться даже в самые жаркие ночи, берёг — сам не знал для чего.

Оказывается, берёг для этого. Для тихой прихожей, без камер, без музыки, без восьмой камеры и мягкого наезда. Для момента, когда это будет не «решающий момент», а просто правда.

— Ты не мой формат, — сказал я. — Ты сама написала. Не влезаешь ни в один мой прогноз, рушишь каждый план, споришь, язвишь, прячешься, доводишь до белого каления. Ужасный, неудобный, невыносимый формат. — Я провёл большим пальцем по её скуле, по дорожке, которая там уже блестела. — Единственный, который мне нужен. Бессрочно. Вакансия, как ты помнишь, закрытая.