Книга Мой вызов. Осколки нас, страница 35 – Ронни Траумер

— Одно лишнее слово, и зал суда будет последним, что ты увидишь, — стоящий у дверей зала полицейский зашипел мне на ухо, пока ждала, что меня вызовут.

Вытаращила глаза на него, удивлённая тем, что у Воронцовых везде свои люди есть и за мной хорошо следят.

— Он не сядет, но и ты жить не будешь, а первым сдохнет твой отпрыск, — добавляет мужчина с усами, сверкнув лезвием ножа из-под рукава кителя.

На инстинктах накрываю плоский живот, подбираясь от страха и молясь, чтобы меня наконец вызвали и всё это закончилось, иначе я потеряю ребёнка от стольких нервов.

Вот честное слово, не была бы беременна, не боялась бы так. Плюнула бы на всё и в самом зале суда сказала всё, как есть. Про похищение, плен и угрозы. И даже если бы меня зарезали, не жалела бы ни секунды. Но малыша не могу подвергать опасности, и, уверена, Давид был бы на моей стороне и сам бы велел дать показания против него. Правда, если бы он был в курсе всего этого, он решил всё по-другому, и все те, кто мне угрожал, пожалели бы об этом.

Но если бы, да кабы… все не так, и, если я хочу сохранить этого ребёнка, мне придётся предать его отца.

Чего мне стоило сказать все те слова про Давида перед судом, одному богу известно. Каждое слово как лезвие ножа, резало по живому, оставляя глубокие кровоточащие раны. И как я выдержала его крики в мою сторону тоже понятия не имею, думала только о малыше, стараясь абстрагироваться от всего.

А он кричал, и пусть был в гневе, но я слышала, кожей ощущала боль в его голосе. Не знаю, как не заплакала, как смогла оставаться холодной, понимая, что причиняю ему ещё большую боль. Мысленно молила его простить, пока у самой сердце крошилось.

И вот прозвучал приговор, и когда я услышала, что ему дали один год, выдохнула с таким облегчением, что губ даже лёгкая улыбка коснулась. Год — это ни о чём, это не восемь лет, и когда он выйдет, ребёночек наш будет ещё маленький, и он не много потеряет. Господи, спасибо тебе, что всё так, а не хуже.

Люди собирались на выход, а я сидела и выравнивала дыхание, пока в мой локоть не впились чьи-то руки и меня грубо подняли на ноги.

— А ну пошли, тварь, — процедил сквозь зубы Тимур Айдарович и потащил меня на выход.

Я шла, не сопротивляясь, ведь сама хотела поговорить и пропустила мимо ушей его оскорбление, его тоже можно понять. Когда вышли из зала суда, словно в замедленной съёмке столкнулась глазами сначала с угрожавшим мне полицейским, затем с тяжёлым взглядом Воронцова, обещающим мне все кары небесные, если рот открою.

— Знаешь, как поступали с предателями в девяностых? — спрашивает отец Давида, прижав меня к стене в коридоре. — Лес, лопата, могила, — я уже поняла, что он далеко не законопослушный гражданин, но чтобы угрожать девчонке, годившейся ему в дочери, в месте, где куча представителей власти, — просто сцена из какого-нибудь фильма. — За сына заживо закопаю, чтобы умирала медленно и в муках.

— Послушайте… — попыталась я что-то сказать, но он так сильно сжал мой локоть, что я чуть не взвыла от боли.

— Это ты послушай, — ткнув в меня пальцем, наклонился к моему лицу. — Я таких, как ты, за свою жизнь немало видел. Приезжаете из своих деревень и ложитесь под того, у кого кошелёк тяжелее. Что, Воронцовы оказались богаче?

— Мне не нужны деньги, я не могла…