Книга Измена. Шипы, страница 3 – Елена Валерьева

Слишком много попаданий.

Слишком много правильных вопросов.

Слишком много внимания к деталям чужой жизни.

Но даже тогда, даже в ту минуту, я не сложила одно с другим. Потому что когда ты счастлив — или хотя бы уверен, что несчастье ходит где-то по чужим адресам, — ты не думаешь о самом страшном сразу. Мозг милосерден. Он подсовывает простые объяснения. Назойливая. Странная. Одинокая. Беременная. Ну мало ли.

— Всего доброго, — сказала я и открыла машину.

— И вам, — ответила она. А потом добавила тихо, уже когда я садилась за руль: — У вас очень красивый дом, наверное.

Я замерла, одной ногой внутри, другой снаружи.

— Вы же не знаете, какой у меня дом.

— Ну… я просто так сказала.

Я захлопнула дверь раньше, чем успела придумать, что на это ответить.

Когда мотор завёлся, ладони у меня были влажными. Глупость какая-то. Нелепое ощущение. Я выехала со стоянки, посмотрела в зеркало и увидела, что она стоит на том же месте и смотрит мне вслед. Не машет. Не отворачивается. Просто стоит, придерживая живот, будто вросла в асфальт.

— Вот ведь назойливая девица, — сказала я вслух.

В машине было жарко. Пакеты на заднем сиденье пахли торфом и влажными корнями. Куст с шипами лежал рядом, цепляясь за ткань, будто уже тогда пытался оставить на мне метку.

Я не знала, что настоящая кровь впереди.

Не знала, что через несколько дней эта девушка будет стоять не среди цветочных рядов, а у моего дома.

Не знала, что мой старший сын посмотрит на отца глазами взрослого мужчины, который уже всё понял и никогда этого не простит.

Не знала, что младший будет засыпать в обнимку с отцовской футболкой, потому что у детей сердце устроено жестоко: они любят даже тех, кто ломает их мир.

Не знала, что однажды сама научусь улыбаться так, чтобы мужчина принимал это за надежду, хотя на самом деле это будет приговор.

Тогда я просто ехала домой.

К мужу.

К сыновьям.

К догу, который прыгнет лапами мне на плечи, едва я открою дверь.

К ужину, который надо придумать из того, что есть в холодильнике.

К жизни, которую я ещё считала своей.

И только много позже поняла: иногда беда не врывается. Не выбивает окна. Не орёт. Не швыряет посуду в стену.

Иногда она просто идёт за тобой от рынка до самой калитки.

На мягких ногах.

С чужим ребёнком под сердцем.

И с лицом женщины, которой ты сама, не зная того, только что рассказала, как выглядит твоя семья изнутри.

Я приехала домой с рассадой, землёй под ногтями и тупой усталостью, от которой приятно ломит поясницу. Такой усталостью, какую даёт только что-то настоящее — не офис, не бесконечные звонки, не список дел в телефоне, а живая работа руками, после которой ты чувствуешь себя не выжатой, а на своём месте.

Наш дом стоял в конце улицы, за старыми липами, и до сих пор казался мне немного чужим. Как будто мы не купили его, а долго-долго стучались в закрытую дверь, и вот нам наконец открыли, но ещё не до конца поверили, что мы здесь надолго. Серая крыша после дождя отливала серебром, крыльцо просело на правый угол, а у забора всё ещё валялись доски, которые Андрей обещал убрать ещё на прошлых выходных.

Калитку я открыла бедром, потому что руки были заняты пакетами, и не успела даже позвать, как из дома с грохотом вылетел Глеб.

— Ма-а-а-ам!

Пятилетние дети не бегут навстречу. Они обрушиваются. Всем весом. Всем счастьем. Всем доверием, от которого в груди каждый раз что-то переворачивается. Он врезался мне в ноги, обнял колени и сразу затараторил — про какого-то жука, про мультик, про то, что Матвей ему не даёт планшет и что Арчи опять украл носок.