Книга Измена. Шипы, страница 43 – Елена Валерьева

Я не ответил.

И молчание ответило за меня.

Летом люди почему-то особенно любят лезть в чужую жизнь.

Может, жара размягчает не только асфальт, но и границы. Может, открытые окна, дворы, лавочки и дачи создают иллюзию, что всё общее — воздух, черешня, слухи, чужие трагедии.

После того как Андрей ушёл, я очень быстро стала в нашем посёлке предметом тихого, липкого интереса.

Мне не задавали прямых вопросов. Почти. Но было это характерное:

— Ой, ты одна сегодня?

— А Андрей в городе?

— Что-то давно его не видно.

— Как ты, держишься?

Последнее особенно бесило. Потому что в переводе с соседского это означало: мы всё знаем, но хотим, чтобы ты сама выдала подробности.

Я научилась улыбаться так, чтобы люди отступали на полшага.

С Глебом стало сложнее. В садике кто-то ляпнул при нём, что «папа теперь живёт с другой тётей». Дети ведь слышат обрывки разговоров взрослых и несут их, как стекло, прямо туда, где больнее всего.

Он пришёл домой молчаливый. Не ел. Потом вдруг спросил, пока я мыла яблоки:

— А та тётя красивая?

Я чуть не выронила нож.

— Какая тётя?

Он пожал плечами, не глядя на меня.

— Которая у папы.

Иногда мне кажется, что материнство — это непрерывное искусство не умереть лицом.

Я выключила воду.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я сам знаю.

Ложь. Плохая, детская, прозрачная. Но он держался за неё как за щит.

— Глеб…

— Она красивее тебя?

Вопрос влетел под рёбра так, что мне пришлось опереться ладонью о стол.

Вот. Вот оно. Не мой внутренний ночной страх, не бабские комплексы перед зеркалом, а голос моего пятилетнего сына, которому кто-то уже успел объяснить мир через призму «красивее — значит, забрали».

Я присела перед ним на корточки.

— Слушай меня внимательно. Папа ушёл не потому, что кто-то красивее. И не потому, что с тобой или со мной что-то не так. Понял?

Он смотрел недоверчиво.

— Тогда почему?

Господи, опять это «почему».

Я взяла его ладошки в свои.

— Потому что взрослые иногда делают очень глупые и очень плохие вещи. Даже если любят.

— Папа плохой?

Я закрыла глаза на секунду.

— Папа… — Голос сел. — Папа сделал плохую вещь.

Он думал долго.

Потом спросил совсем тихо:

— А если я вырасту, я тоже уйду к другой тёте?

У меня оборвалось сердце.

Я обняла его резко, крепко.

— Нет. Слышишь? Нет. Ты вырастешь и будешь лучше. Намного лучше.

Он прижался ко мне всем тельцем, тёплым, доверчивым. И я вдруг поняла, что ненавижу Андрея не только как мужа. Ещё и как отца, который своим выбором уже успел подпортить сыну представление о мужской любви.

Вечером приехала моя подруга Жанна.

Мы дружили со второго курса. Она была из тех женщин, которых в юности считают слишком громкими, а после тридцати — бесценными. Прямая, ухоженная, с нервной энергией в движениях и острым языком, который в хорошие дни лечил, а в плохие добивал.

— Ну, показывай своё поле боя, — сказала она с порога, обнимая меня.

— Ужинать будешь?

— Обязательно. И сплетничать. И ругаться. И, если надо, хоронить твоего бывшего по частям.

— Ты очень поддерживающий человек.

— Я знаю.

Пока дети играли во дворе, а Арчи требовал внимания так, словно Жанна приехала исключительно к нему, мы сидели на кухне с вином. Точнее, я с вином, она за рулём — с лимонадом. И я рассказывала всё по второму кругу, но уже другим голосом. Не тем, которым вываливают гной. Тем, которым проверяют, не осталось ли внутри ещё осколков.