Книга Измена. Шипы, страница 44 – Елена Валерьева

Жанна слушала, иногда вставляла короткое:

— Козёл.

— Слабак.

— Боже, как банально.

— Не смей искать в себе проблему.

Потом спросила:

— Ты его обратно хочешь?

Я подняла глаза.

— Что?

— Ну, не ори. Это нормальный вопрос. После такого часто хотят. Даже если ненавидят.

Я покрутила бокал в пальцах.

Хотела ли я?

Моё тело, моя память, мои привычки, моя двадцатилетняя жизнь — да, они всё ещё тянулись туда, где был он. Иногда ночью я почти физически ощущала пустое место в кровати, как ампутированную конечность. Иногда ловила себя на мысли: надо Андрею сказать… и только потом вспоминала, что говорить больше не надо.

Но хотела ли я его обратно как человека, который снова войдёт в мой дом, сядет за мой стол и будет мужем?

Нет.

Нет — слишком хрупкое слово для такой большой боли, но всё же именно оно.

— Не знаю, — соврала я.

Жанна прищурилась.

— Врёшь.

— Спасибо за деликатность.

— Всегда пожалуйста. — Она отпила лимонад. — Ты не его хочешь. Ты хочешь, чтобы не было вот этого всего.

Да.

Да, чёрт побери.

Именно.

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Иногда мне кажется, что если бы он просто пришёл, упал на колени, сказал что-нибудь очень правильное… — начала я и замолчала.

Жанна подняла бровь.

— То?

— Я бы всё равно его не простила.

Это было новое знание.

Свежее. Осторожное. Но настоящее.

Подруга кивнула.

— Ну и хорошо.

— Хорошо?

— Конечно. Значит, ты уже не на дне. На дне женщины обычно мечтают, чтобы всё стало как раньше. А ты уже понимаешь, что «как раньше» умерло.

Я посмотрела на неё долго.

— Ты иногда страшная.

— А ты иногда слишком мягкая. Баланс.

Позже, когда Жанна уехала, а я вышла закрыть калитку, увидела у соседнего участка Егора.

Он возился с мотоблоком, стоя ко мне вполоборота. Свет от фонаря падал на плечи, на руки, на профиль. Обычный мужик, занятый обычным делом. И всё же взгляд задержался.

Наверное, потому, что рядом с предательством нормальность начинает светиться почти неприлично ярко.

Он заметил меня, кивнул:

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Перила покрасили?

Я усмехнулась.

— Видно, что криво?

— Видно, что сами.

— То есть криво.

— То есть честно.

Я фыркнула.

— Очень вдохновляюще.

— Если хотите, на выходных помогу с лестницей. Там, по-моему, нижняя ступень скоро сдастся миру.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Вы всем соседям так щедро раздаёте технические заключения?

Он пожал плечами.

— Только тем, у кого дог считает меня почти родственником.

Арчи и правда уже махал хвостом из-за моей ноги.

Я хотела отказаться. Надо было отказаться. Но взгляд сам скользнул к ступени. Она действительно шаталась.

— Посмотрим, — сказала я осторожно.

— Посмотрите.

Он снова занялся своим мотоблоком, явно не собираясь развивать тему.

И именно это мне почему-то понравилось больше всего.

Без давления.

Без заигрывания.

Без этого мужского липкого «ну вы если что обращайтесь», в котором всегда слышится второй слой.

Я закрыла калитку и пошла к дому.

А внутри почему-то долго держалось странное, непривычное чувство: как будто кто-то постучал не в дверь, а в возможность будущего.

Очень тихо.

На седьмом месяце начинаешь ненавидеть собственные ноги.

Свои — за то, что отекают.

Чужие — за то, что легко ходят.

Мужские — особенно, если они могут хлопнуть дверью и уйти, когда им тяжело.