Книга Измена. Шипы, страница 57 – Елена Валерьева

— Ты думала, я стал бы геройствовать?

— Не знаю, Андрей. Я в последнее время про тебя много чего нового узнала.

Справедливо.

Я кивнул.

— Лиза как? — спросила она неожиданно.

Я моргнул.

— Нормально.

— Срок уже большой?

— Да.

Вера потёрла переносицу.

— Спит хоть иногда?

— Через раз. Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами.

— Потому что помню. Когда ребёнок внутри уже большой, а воздуха тебе мало, нормальный сон становится чем-то из прежней жизни.

Я молчал.

Потом зачем-то сказал:

— Ты была красивой беременной.

Она подняла глаза резко.

Вот дурак.

Зачем.

Зачем я это сказал.

Но было поздно.

— А сейчас, видимо, нет? — спросила она очень спокойно.

— Я не это имел в виду.

— Знаю. Но лучше бы ты вообще ничего не имел в виду.

Я закрыл лицо ладонями на секунду.

— Прости.

— Не надо, — отрезала она. — Не сейчас.

Мы замолчали.

Дождь за окном усилился. Где-то наверху скрипнула кровать Матвея. Глеб сопел под пледом, уже прохладнее.

И вот в этой тишине, рядом с остывшим чаем, бывшей женой, спящим сыном и собственной бессмысленной тоской, я вдруг понял, насколько по-настоящему одинок.

Потому что дом, куда меня тянет, уже не мой.

А дом, в котором я сплю, так и не стал своим.

Когда бывший муж сидит у тебя на кухне в шесть утра после ночи с температурящим ребёнком, легче всего ненавидеть не его.

Себя.

За то, что помнишь, как он держит кружку.

Как морщит лоб, когда не выспался.

Как тяжело вздыхает и трёт переносицу, если боится за детей.

Как когда-то в такие же ночи мы без слов менялись местами: я сплю два часа — он сидит. Он курит на балконе — я сбиваю температуру.

Общая жизнь — это не романтика. Это набор движений, вшитых в мышцы.

Именно они мешают выжигать человека изнутри быстро.

После его дурацкой фразы про беременность мне хотелось то ли вылить чай ему на колени, то ли рассмеяться. Мужчины иногда правда не понимают, что делают больнее не поступком даже, а неуместной нежностью к прошлому.

«Ты была красивой беременной».

Спасибо, Андрей. Как великодушно вспомнить, что я тоже когда-то носила твоих детей, раз уж теперь у тебя новая версия этого опыта в другой квартире.

Но, к счастью, у нас на диване спал Глеб, и это удерживало меня в пределах человеческой речи.

К восьми утра сын окончательно вспотел, проснулся уже почти нормальным и потребовал мультик. Это был лучший симптом из возможных.

— Я домой хочу, — сказал он, глядя не на меня, а на нас обоих сразу.

Домой.

И вот опять это слово, которое у каждого теперь означало разное.

— Ты дома, зайчик, — сказала я.

Он нахмурился.

— Нет. У папы тоже как будто дом. Но не так.

Я посмотрела на Андрея. Он отвёл взгляд.

Дети всегда выговаривают то, что взрослые годами заворачивают в сложные конструкции.

После завтрака Андрей собрался уходить.

Стоял в коридоре с курткой в руках, помятый, усталый, какой-то почти потерянный. Я открыла ему дверь, стараясь не смотреть слишком долго.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что… — Он запнулся. — За то, что ты такая.

Я замерла.

— Какая?

— Настоящая.

Вот это уже было опасно.

Потому что не про быт. Не про лекарства. Не про температуру.

Про меня.

Я медленно выдохнула.

— Не смей, Андрей.

Он поднял глаза.

— Что?

— Не смей приходить в мой дом за человеческим теплом, которое сам же и предал. Я не пункт обогрева твоей совести.