Книга Правила случайных соседей, страница 110 – Эвелин Грин

Лера наконец посмотрела на него и слабо улыбнулась. Эта улыбка стоила ему дороже любых побед в операционной.

— Хорошо, — выдохнула она, кладя кисть обратно на стол. — Но если ты начнешь читать мне про анатомию клапанов сердца, я использую эту мокрую кисть, чтобы нарисовать тебе усы на спящем лице.

Впервые за последние три дня в уголках губ Марка дрогнула настоящая, живая улыбка.

— Принято к сведению, — ответил он, аккуратно забирая у нее кисть и ставя ее в стакан. — Но сначала ты должна выпить свой отвар и попытаться поспать. А я посижу здесь. И буду следить, чтобы солнце на твоем рисунке не растекалось слишком сильно.

Он поправил одеяло на ее плечах, придвинул стул еще ближе к кровати и взял в руки свой планшет. Лера закрыла глаза, слушая, как тихо шуршит его палец по экрану, и ровный, размеренный писк монитора.

В этом звуке больше не было тревоги. В нем был ритм их общей, хрупкой, но такой стойкой жизни.

Пятый день постельного режима превратился для Леры в странное, вязкое испытание на прочность.

Боль отступила, сменившись тупой, ноющей тяжестью внизу живота, которую врачи называли «остаточным тонусом». Физически ей становилось лучше с каждым часом, но морально она напоминала зверя, запертого в слишком маленькой клетке. Ей хотелось встать, пройтись по коридору, почувствовать гравитацию, вдохнуть не фильтрованный больничный воздух, а хотя бы запах дождя из открытой форточки.

Но запрет был категоричным: только горизонтальное положение, только туалет по строгим правилам, только покой.

Марк превратился в ее тень. Он оборудовал себе рабочее место прямо в палате, поставив ноутбук на маленький столик у окна. Он отвечал на звонки шепотом, решал организационные вопросы клиники и иногда, очень редко, позволял себе закрыть глаза и просто послушать ритмичный писк монитора.

Лера наблюдала за ним украдкой. Она видела, как напряжены его плечи, как он машинально потирает переносицу, когда думает, что она спит. Он пытался быть идеальным мужем-сиделкой, но его хирургическая натура требовала действий, а здесь единственным действием было бездействие. Это сводило его с ума.

— Ты опять проверяешь частоту моих сердечных сокращений по монитору, — тихо сказала Лера, не открывая глаз.

Марк замер. Щелчок мыши прекратился.

— Сто двадцать два удара в минуту, — констатировал он, подходя к кровати. Его голос был мягким, но в нем сквозила привычная тревога. — Это выше твоей нормы покоя. У тебя что-то болит? Давит?

— Нет, — Лера открыла глаза и посмотрела на него. — Мне скучно, Марк. И я чувствую себя бесполезной. Ты проверяешь каждый мой вдох. Я понимаю, что ты боишься, но я не стеклянная ваза.

Марк тяжело выдохнул и сел на край кровати, осторожно взяв ее руку.

— Я знаю, что ты не ваза, — тихо ответил он. — Но ты та, кто держит внутри себя самое хрупкое, что у меня когда-либо было. Прости меня за гиперопеку. Я просто… не знаю, как отключить режим врача, когда речь идет о тебе.

Прежде чем Лера успела ответить, в дверь раздался уверенный, ритмичный стук. Не робкий стук медсестры, а четкий, властный звук, не терпящий игнорирования.

Марк нахмурился, но встал и открыл дверь.

На пороге стояла Анна Павловна. Она была безупречна, как всегда: строгий темно-синий костюм, аккуратная укладка, сумка из качественной кожи. Но в ее руках, что совершенно не вязалось с ее профессорским образом, был большой, пузатый термос и пакет из крафтовой бумаги.