Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 15 – Елена Валерьева

— Дети, — сказала я, когда мы вышли из машины, — правило номер один: ничего не ломаем. Правило номер два: не кормим Жозефину колбасой со стола. Правило номер три: если дед начнёт рассказывать истории про молодость, не задавайте уточняющих вопросов.

— Почему? — сразу спросил Матвей.

— Потому что однажды мы уже спросили, — сказала я.

Вера вздохнула.

— И потом бабушка Нина неделю говорила слово «срам».

— Вот именно.

Дед встретил нас на крыльце, опираясь на трость с таким видом, будто это не опора, а инструмент художественного доминирования.

— Прибыли! — объявил он. — А я уж думал, вы меня хороните заочно.

— С днём рождения, дедушка! — хором сказали дети.

Он тут же растаял, как мороженое в июле.

— Вот это я понимаю, люди! А не эти ваши взрослые, которые приходят, жрут и обсуждают давление.

Он обнял Веру, потрепал Матвея по голове и перевёл взгляд на меня.

— Алинка, ты чего такая красивая и злая? Опять кого-то терпишь?

— Пока да, — ответила я.

— Плохо. Терпение женщину не красит. Женщину красит мех, спокойствие и возможность послать идиота вовремя.

— Аркадий Петрович, — раздался из дома голос его дочери, тёти Игоря, — не начинайте с порога!

— А я и не начинал, я констатирую!

Игорь подошёл последним. Дед посмотрел на него пристально. Слишком пристально.

— А ты чего рожа такая гладкая? — спросил он. — Нагадил где?

Я уставилась в пол, чтобы не засмеяться.

— Деда, — сказал Игорь с натянутой улыбкой, — рад тебя видеть.

— А уж я-то как рад. Особенно когда человек приходит и ещё не знает, что его будут оценивать.

Вот это я понимаю — семейное гостеприимство.

Внутри уже собрались почти все.

Мать Игоря — Галина Петровна, женщина монументальной комплекции и ещё более монументального мнения о себе, сидела во главе стола так, будто лично учреждала семейную мораль. На ней было бордовое платье с люрексом, серьги размером с политические амбиции и выражение лица, сообщавшее: если что-то пойдёт не так, виновата, конечно, не она.

Рядом с ней устроился её младший сын Денис — вечно холёный, вечно слегка помятый жизнью и кредитами, с лицом человека, который верит, будто обаяние может заменить профессию.

Тётя Лида, сестра деда, уже нарезала хлеб так яростно, словно каждый ломоть был чьей-то ошибкой. Двоюродные племянники носились по дому. Соседка Римма Степановна пришла «на минуточку поздравить» и явно собиралась остаться до холодца. Во дворе на цепи скучал старый пёс Барон, который лаял только на тех, кого считал морально сомнительными. Забегая вперёд — Игоря он в тот день облаял трижды.

Стол ломился.

Салаты.

Студень.

Мясные рулеты.

Маринованные грибы.

Запечённый гусь.

Картошка с укропом.

Пирожки.

Огурцы.

Помидоры.

Домашняя аджика, способная прочистить не только нос, но и родословную.

И, конечно, мой торт. Трёхслойный, с медовыми коржами, сметанным кремом, ореховой крошкой и теми самыми масляными розочками, которые дед считал вершиной кулинарной цивилизации. Рядом с остальными блюдами торт стоял как нарядная победа женского труда над семейным хаосом.

— Вот! — провозгласил дед, увидев его. — Это я понимаю! Настоящий торт, а не ваши нынешние эти… муссы! Чего я, больной, что ли, мусс жрать?

— Дедушка, мусс вкусный, — осторожно заметила Вера.

— Это не еда. Это настроение.

— А торт?