Книга Волчья ягодка, страница 44 – Виктория Рогозина

Я резко вскочила, сдёрнув одеяло, отшатнулась и сбросила его руку, словно обожглась.

— Нам не о чем разговаривать! — голос дрогнул, сорвавшись на крик. — Ты слышишь только себя, только свои желания!

Слёзы мешали дышать, слова рвались сквозь всхлипы, дыхание сбивалось, но я не могла остановиться.

— Ты... ты превратил мою жизнь в ад! — выкрикнула я, задыхаясь. — Хорош мужчина, нечего сказать!

Он молча смотрел, лицо было каменным, лишь мышцы на скулах дрогнули. Потом он поднял руку. Я взвизгнула и рефлекторно прикрыла голову, съёжилась на полу, дрожа, чувствуя, как горло сжимается, а сердце бьётся где-то в ушах. Мир на миг застыл.

Шаг. Скрип джинсовой ткани о пол. Феликс опустился рядом, на одно колено. Холодно, ровно, без оттенков в голосе, он спросил:

— Ты думала, что я тебя ударю?

Я не смогла ответить. Только всхлипнула, уткнувшись в колени, и слёзы снова хлынули сами собой. Они и ответили за меня — горько, беспомощно, громко. Я молчала. Не могла — не хотела — произносить вслух то, что оживало в памяти. Внутри всплыло — горький запах чего-то терпкого, громкий голос, звон разбитого стекла, короткое слово «воспитание» и боль, резкая, унизительная. Тогда я поняла, что удары могут быть не только физическими. Иногда они проникают глубже, оставляют след в душе, а не на коже.

Феликс грязно выругался, коротко, глухо — будто сам себе. А потом вдруг аккуратно, почти бережно, обхватил меня за талию, поднял на руки. Я ойкнула от неожиданности, но вырваться не успела — в следующее мгновение он сел в кресло, усадив меня к себе на колени. Сердце бешено билось, но в его движениях не было ни грубости, ни злости. Он просто держал меня, обняв одной рукой, а другой — осторожно, почти нежно, провел по волосам. Его ладонь теплая, уверенная. В комнате стояла тишина, только мое прерывистое дыхание и глухое биение его сердца где-то совсем рядом.

— Я никогда не бил женщин, — сказал Феликс глухо, будто клятву произносил.

Я не ответила. Слёзы почти иссякли, остались только влажные следы на щеках и хриплое дыхание. Грудь жгло, будто я бежала слишком долго.

— Кто посмел тебя ударить? — спросил он после короткой паузы, и в его голосе впервые прозвучало что-то опасное, низкое, едва сдерживаемое.

Я опустила взгляд, снова промолчала. Пусть думает, что хочет. Он тяжело вздохнул, наклонил голову, прижавшись лбом к моим волосам.

— Я был неправ, — тихо сказал он. — И... готов исправить ошибку.

Эти слова будто ударили током. Я резко подняла голову, глядя прямо ему в глаза. Гнев вернулся мгновенно, горячей волной.

— Тогда верни мне мой первый поцелуй, — бросила я, почти шепотом, но с таким вызовом, будто кинула перчатку.

Феликс не смутился. Даже не усмехнулся. Просто смотрел — спокойно, пристально, так, что воздух между нами стал плотным.

— Я могу сделать так, — произнес он после короткой паузы, — чтобы ты полюбила меня.

И в этих словах не было иронии. Только странная, почти болезненная серьезность.

— Ты эгоист, — выдохнула я, голос сорвался на хрип. — Ты делаешь и говоришь только то, что хочешь сам. Тебе плевать, что я думаю, что я чувствую, ты не слышишь моего «нет».

Феликс не двинулся. Просто смотрел на меня — спокойно, почти отстранённо, как будто я читала ему лекцию по предмету, который он давно знает.