Книга Волчья ягодка, страница 97 – Виктория Рогозина

Я покачала головой, отодвигая тарелку и стараясь говорить ровно:

— Тебе же уже всё известно.

— Не всё, — ответил он, чуть прищурив глаза. — Я не знаю, о чём ты думаешь и что тебя беспокоит.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он снова был спокоен, а я — нет. Может, поэтому и вырвалось:

— А ты когда-нибудь меня обманывал?

Феликс не отвёл взгляда, не отшутился, не стал уходить от ответа. Просто произнёс, коротко и без раздумий:

— Нет.

И я верила. Слишком прямой, слишком твёрдый взгляд, слишком чистый тон — не было в нём места лжи. Это и раздражало, и притягивало одновременно. Ответ был ожидаемым, и потому — обезоруживающим.

Молча потянувшись за стаканом, я сделала глоток воды, потом тихо спросила:

— А твой соперник… он действительно настолько серьёзен?

Феликс чуть нахмурился, будто решая, говорить ли мне правду. Но всё же сказал:

— В прошлый раз я едва не проиграл. Повезло, что закончилось нокаутом.

Я нахмурилась.

— Не понимаю, зачем тебе всё это, — голос сорвался тише, чем я хотела. — Этот мордобой. Ты ведь и так знаешь, что ты сильный. Неужели тебе нужно это первенство?

Он чуть склонил голову, и в уголках губ появилась улыбка — спокойная, почти теплая, как у человека, которого больше умиляет чужое возмущение, чем задевает.

— Приятно, что ты волнуешься, ягодка.

Я напряглась. Эта лёгкая усмешка, мягкость в голосе — всё это будто обесценивало тревогу, превращало в каприз.

— Я серьёзно, Феликс! — выдохнула я, не выдержав. — Зачем всё это? Неужели тебе чего-то не хватает? Неужели обязательно всегда и во всём быть первым? Разве здоровья не жалко?!

Молчание, что повисло между нами, было густым, почти ощутимым, как дым после поединка. Волков медленно положил вилку, чуть склонил голову и, глядя прямо в меня, ответил тихо, но с той силой, от которой по спине прошёл холодок:

— Бывает, что без боя ты теряешь самого себя.

И я вдруг поняла, что для него это не просто соревнование. Это — необходимость дышать. Я не могла скрыть волнения — слова, взгляды, интонации Феликса всё ещё звучали в голове, будто отголосок далёкого грома. Я резко встала из-за стола, стараясь не смотреть в его сторону, и тихо сказала:

— Я... помою посуду.

Вода зашипела в раковине, струя била по фарфору, а руки дрожали так, что я едва не выронила тарелку. Хотелось отвлечься, спрятать растерянность за привычными движениями, за шелестом губки, за звуком падающих капель. Но едва я поставила последнюю тарелку в раковину, как ощутила знакомое тепло за спиной.

Феликс подошёл бесшумно. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как он мягко прижал меня к себе. От его дыхания по коже пробежала дрожь, сердце сбилось с ритма. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха, когда шепнул, низко, хрипло, с какой-то неожиданной теплотой:

— Знаешь, мне нравится, что ты стала увереннее. Что говоришь то, что думаешь.

Я зажмурилась, будто от этих слов стало слишком тесно внутри.

— Я не понимаю тебя, — выдохнула тихо, почти шёпотом. — Пытаюсь понять, но не понимаю. Всё это... за гранью.

Он рассмеялся — коротко, мягко, так, будто ему действительно было весело.

— Так ты же сама сказала, — напомнил он, касаясь губами виска. — Мы жили и воспитывались в разных мирах.

Я медленно облизнула пересохшие губы и обернулась, не выдержав. Наши взгляды встретились. Серые глаза Волкова — обычно холодные, непроницаемые — сейчас были удивительно мягкими. В них не было ни железа, ни угрозы, только странная, тихая нежность. Та, что обезоруживает сильнее любого давления.