Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 120 – Мария Соник

— Получилось, — сказал он. Голос дрогнул.

— Получилось, — подтвердила я, и улыбка сама собой расползлась по моему лицу. Я не пыталась ее сдержать — это было бессмысленно. — Но это только начало. Давай еще раз. Теперь с колющим ранением в плечо.

Мы тренировались до глубокой ночи.

Полигон опустел окончательно. Магические фонари горели уже не в полную силу — они были настроены на закатное затухание и сейчас светили вполсилы, отбрасывая длинные, размытые тени. Луна наконец взошла — огромная, бледно-золотая, похожая на слепой глаз, уставившийся на нас с небес. Звезды сыпали ледяным светом. Ветра не было, и тишина стояла такая глубокая, что звенело в ушах.

А мы все отрабатывали и отрабатывали. Ранение в грудь — проникающее, с повреждением легкого. Лайам задыхался, но упрямо клал руку на грудь и заставлял магию исцелять разорванные ткани. Ранение в бок — глубокое, с внутренним кровотечением. Он побледнел, сжал зубы до скрежета, но довел заклинание до конца. Ранение в ногу — раздробленная кость, которую нужно было сращивать, сантиметр за сантиметром. Он ругался сквозь зубы такими словами, которые я не слышала даже от портовых грузчиков, но не останавливался. Ожог. Ушиб. Глубокая царапина от когтей болотной твари — ее я имитировала с помощью учебного артефакта, старого, дребезжащего, который создавал иллюзию рваной раны с реалистичной болью. Лайам шипел, ругался, иногда срывался, и тогда его магия вспыхивала слишком ярко, причиняя еще большую боль, а я заставляла его начинать заново. Снова. Снова. Снова.

Но он не жаловался. Ни разу. За всю ночь — ни одной жалобы, ни одного упрека, ни одного косого взгляда. Просто смотрел на меня своими серыми глазами, полными решимости, и делал. Падал — и вставал. Ошибался — и исправлял. Уставал так, что руки тряслись, — и все равно поднимал ладонь, зажигал золотистый свет и лечил. Лечил себя. Учился. Рос.

Когда часы на башне пробили полночь — низкий, гулкий звон, поплывший над Академией, — я скомандовала остановиться. Голос охрип. В горле першило. Ноги гудели так, будто я сама прошла весь этот ад вместе с ним. Лайам рухнул на скамейку у края полигона — тяжело, всем весом, так, что доски жалобно застонали. Его рубашка была мокрой насквозь, хоть выжимай. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, по вискам текли струйки пота. На руках — на предплечьях, на ладонях — красовались несколько настоящих царапин и синяков, результат неудачного падения на щебень. Он был измотан. Выжат. Опустошен. Но в его глазах — в этих невозможных серых глазах — все еще горел огонь.

— Ты жестокая, — выдохнул он, откидывая голову на спинку скамейки. Грудь все еще вздымалась часто, но дыхание уже выравнивалось. В голосе не было обиды. Только усталость — глубокая, до костей. И что-то еще, что я не смогла сразу распознать. Что-то теплое, почти нежное. Благодарность? Восхищение? Удивление от того, что он выдержал?

— Я эффективная, — поправила я, протягивая ему флягу с водой. Фляга была холодной — я захватила ее из общежития, и она успела остыть на вечернем воздухе. — Завтра повторим. И послезавтра. И каждый день до твоей практики. Ты понял?

Он взял флягу — и наши пальцы соприкоснулись. Его пальцы были горячими, шершавыми, дрожащими от напряжения. Мои — холодными, тонкими, с чернильными пятнами на подушечках. Я вздрогнула. От прикосновения по руке пробежал электрический разряд — острый, жгучий, совершенно неожиданный. Он заметил. Я видела по его глазам — он заметил, как я дернулась, как расширились мои зрачки, как приоткрылись губы. Но он ничего не сказал. Только улыбнулся. Той самой улыбкой — медленной, теплой, чуть кривоватой, — от которой у меня всегда подкашивались колени. Даже сейчас, когда я стояла на твердой земле, я почувствовала, как пол уходит из-под ног.