Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 124 – Мария Соник

Зал взорвался приглушенным стоном ужаса, но под взглядом Моргана этот стон моментально угас, как свеча на ветру. Никто не осмелился возразить. Никто не осмелился даже пикнуть. Я сидела на своей скамье, сжимая в руках учебник по экстренной диагностике, и чувствовала, как внутри все холодеет. Еще один зачет. Еще одна гора материала, который нужно выучить, переварить, разложить по полочкам в голове, и без того трещащей от перегрузки.

Я сидела в библиотеке до самого закрытия. Вдыхала запах старой бумаги и свечного воска, слушала, как за окном завывает осенний ветер, и писала, писала, писала до тех пор, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Когда Тобиас вежливо, но непреклонно выпроваживал меня, потому что даже магические лампы требовали отдыха, я перебиралась в свою комнату. Там, при свете маленькой переносной лампы — она горела теплым, янтарным светом и тихо потрескивала, — я продолжала работать. Склонялась над столом, поджав под себя ноги, грызла кончик пера и шептала формулы исцеления, пока язык не начинал заплетаться.

И все это время за мной наблюдали два огромных, круглых, немигающих желтых глаза. Архимед — новый филин Миры — восседал на специальной жердочке, которую соседка соорудила из старой вешалки и куска войлока, и смотрел на меня с выражением глубочайшего, вселенского неодобрения. Это была величественная птица: пестрая, с огромными пушистыми лапами и клювом, способным, кажется, перекусить мое перо пополам. Когда я слишком громко шелестела страницами или, упаси богиня, роняла учебник на пол, Архимед издавал такой возмущенный, гортанный ух, что у меня волосы на затылке вставали дыбом. Это был не просто звук. Это была целая тирада, переведенная с совиного на человеческий. «Как ты смеешь, жалкое двуногое, нарушать мой царственный покой в час, когда все порядочные филины видят сны о сочных мышах? Прекрати этот ворох бумаг немедленно!»

Мира, моя дорогая, несносная, невероятно добрая соседка, души не чаяла в этой птице. Она нашла Архимеда месяц назад на подоконнике библиотеки — мокрого, взъерошенного, со сломанным крылом. Выхаживала его, как ребенка, не спала ночами, поила какими-то травяными отварами и разговаривала с ним тихим, убаюкивающим голосом. И теперь этот филин платил ей безграничной, почти собачьей преданностью. Он сидел у нее на плече, пока она готовилась к занятиям, и мелодично угукал ей в ухо. Он терся своей круглой головой о ее щеку — зрелище одновременно умилительное и пугающее, потому что клюв у него был размером с мой большой палец. А однажды я застала Миру за пошивом крошечного жилета из темно-зеленого бархата с вышитыми серебряными рунами защиты. Архимед позировал, выпятив грудь, и смотрел на меня с таким превосходством, что я чуть не сделала книксен. С тех пор он щеголял в этом жилете по всей комнате, и, надо признать, выглядел в нем более презентабельно, чем некоторые студенты на экзаменах.

Но сейчас было не до умиления. Сейчас был марш-бросок через учебный ад, где каждый предмет дышал мне в затылок раскаленным пламенем дедлайнов. Финишная прямая маячила где-то в густом, ядовитом тумане, и я даже не была уверена, что доживу до нее. Я чувствовала себя загнанной лошадью, которая уже не различает дороги, а просто переставляет ноги, потому что надо.