Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 152 – Мария Соник

В столовой повисла та самая, оглушительная, вакуумная тишина, которая бывает перед взрывом. Он успел дойти до двери, схватиться за массивную бронзовую ручку, когда эта тишина взорвалась. Шепот, переросший в возгласы, смех, свист, улюлюканье — все смешалось в один оглушительный, какофонический гул, который, казалось, сотрясал витражи. Кто-то пронзительно присвистнул. Кто-то закричал: «Шайн, ты совсем с катушек слетел⁈ Прямо при всех!»

Мира, наконец очнувшись, с грохотом уронила булку прямо в тарелку с супом, окатив себя и учебник брызгами, а Архимед, взлетев с насеста, истошно заугукал, хлопая крыльями и роняя перья в жертвенный костер всеобщего безумия.

Лайам не обернулся. Он толкнул дверь и вышел в прохладный полумрак коридора. Прислонился спиной к холодному камню стены, закрыв глаза и тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в губах, которые все еще помнили вкус ее губ. Внутри разливалось странное, пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство абсолютного, безбашенного счастья. Он сделал это. Он сдал зачет. Он поцеловал ее — в губы, при свидетелях, перед всей Академией. Теперь каждый в этом проклятом замке знал, что Эйра Тайл — не просто его преподаватель по целительству, не просто друг или партнер по проекту. Она — его. А он — ее.

А она? Она сидела в эпицентре хаоса, прижимая кончики дрожащих пальцев к своим губам. Ей казалось, что она все еще чувствует его вкус — вкус соли, ветра и немыслимой нежности, прорвавшейся сквозь панцирь грубости. Ее глаза, затянутые пеленой слез счастья, смотрели на дверь, за которой он исчез. Она не слышала, как Мира, хохоча в голос, трясет ее за плечо и кричит что-то про «самую горячую пару года». Она не замечала, как архимед уселся ей на голову, вцепившись когтями в волосы. Она все еще была там, в том моменте.

— Ну вот, — прошептала она, и голос ее, сорванный, дрожащий от эмоций, звучал как самая счастливая молитва. — Теперь они все решат, что мы вместе.

— А вы вместе? — завопила Мира, подпрыгивая на месте и хитро, со знанием дела, прищурившись.

Эйра наконец опустила руку от губ и посмотрела на подругу. Слезы все-таки потекли по щекам, смывая чернильную точку с носа, но это были слезы облегчения. Она ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на массивную дубовую дверь. И улыбалась так, как никогда не улыбалась за все свои годы в этой Академии. Это была улыбка победителя, поймавшего свою судьбу за хвост.

Утро раскололось надвое не звоном будильника и не криком петуха из соседней деревни — утро разорвало в клочья острым, пронзительным ощущением падающей тишины. А затем — удар. Тяжёлый, когтистый, нахальный удар по макушке, от которого перед глазами вспыхнули искры. Я распахнула глаза, хватая ртом воздух и инстинктивно выставив вперёд руку с уже засветившимся на кончиках пальцев слабеньким целительским импульсом — так, на всякий случай, чтобы отогнать невидимого врага. Но враг был видим, пернат и абсолютно невыносим. Архимед. Филин Миры, порождение бездны, перьевой демон, притворяющийся безобидной домашней птицей, снова спикировал мне на голову с балдахина кровати, как коршун на полевую мышь. От неожиданности я взвизгнула так, что с соседней кровати подскочила Мира, а сам виновник торжества, гулко угукнув мне прямо в лицо с видом оскорблённого достоинства, швырнул на скомканное одеяло толстый конверт. Тот шлёпнулся с тяжёлым, увесистым звуком, будто внутри лежал не лист бумаги, а кусок свинца. На кремовой плотной бумаге алела сургучная печать деканата — перекрещённые жезл и ветвь омелы, символ нашего факультета.