Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 231 – Мария Соник

Его рука, которой он до этого рассеянно поправлял манжет, опустилась. Глаза — те самые глаза, цвета грозового неба, которые я знала так хорошо, — расширились, и на мгновение — всего на одно короткое, бесконечно драгоценное мгновение — в них промелькнуло что-то, похожее на благоговение. Настоящее, глубокое, почтительное благоговение, какое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то неожиданно прекрасным.

А потом он улыбнулся — той самой улыбкой, медленной, чуть асимметричной, теплой, которая всегда, всегда была предназначена только мне. С самого первого дня. С самого первого взгляда. Улыбкой, от которой у меня внутри разливалось тепло и хотелось улыбаться в ответ.

— Ты прекрасна, — сказал он. Просто. Без пафоса, без цветистых комплиментов, без дежурных фраз. Просто два слова, произнесенные тихим, чуть хрипловатым голосом. Но то, как он их сказал — с этой паузой перед «прекрасна», с этим взглядом, который скользнул по моему лицу, по платью, по волосам и снова вернулся к глазам, — стоило всех комплиментов мира.

— Ты тоже ничего, — ответила я, и улыбка, которую я пыталась сдержать, все равно прорвалась наружу. Это была наша игра — он говорил что-то серьезное, искреннее, а я отвечала с наигранной небрежностью, и мы оба знали, что за этой небрежностью скрывается то же самое, что и за его серьезностью.

Он рассмеялся — коротко, тепло, — взял меня за руку, переплел свои пальцы с моими и повел в зал. Его ладонь была горячей и чуть шершавой — боевые маги всегда держат оружие, и это навсегда остается на коже, — и это прикосновение было таким знакомым, таким правильным, что я на секунду прикрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать его рядом.

Вечер был волшебным. Нет, не так — вечер был волшебством. Чистым, концентрированным, искрящимся волшебством, которое нельзя измерить никакими магическими приборами, но которое ощущается каждой клеточкой тела. Магические светильники под потолком сменили цвет на теплый золотистый, оркестр играл так, будто музыканты сами были немного влюблены, воздух был наполнен смехом, звоном бокалов и шелестом бальных платьев.

Мы танцевали — сначала вальс, плавный и торжественный, и Лайам вел меня так уверенно, так легко, что я забыла обо всем на свете, кроме его руки на моей талии и его дыхания у моего виска. «Ты двигаешься так, будто танцуешь всю жизнь», — шепнул он, и я почувствовала, как краснею. Потом была мазурка — быстрая, зажигательная, с прыжками и поворотами, и я смеялась в голос, запыхавшаяся и счастливая, а Лайам ловил меня за руку после каждого тура и кружил так, что юбка взлетала голубым облаком. Потом был какой-то странный быстрый танец, названия которого я не знала — кажется, что-то из южных провинций, — и мы путались в шагах, наступали друг другу на ноги, хохотали, извинялись и снова ошибались, пока наконец не сбежали с танцпола, держась за руки и все еще смеясь.

Он шутил — его юмор был своеобразным, иногда мрачноватым, иногда неожиданно абсурдным, и я ловила себя на том, что хохочу над вещами, которые еще полгода назад показались бы мне странными. Он наклонялся к моему уху, когда оркестр брал паузу, и шептал что-то — комментарии о гостях, комплименты, просто глупости, — и от его шепота, от его горячего дыхания на моей коже я краснела до корней волос и не могла сдержать дрожь. Он замечал это — конечно, замечал, — и его глаза загорались тем самым огоньком, который означал, что он наслаждается произведенным эффектом. Мы были парой. Настоящей парой. И весь зал это видел.