Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 236 – Мария Соник

Я не могла ничего — ни двигаться, ни говорить, ни кричать, хотя внутри у меня все орало. Я просто стояла и смотрела на него. А он смотрел на меня. И в его глазах — тех самых глазах цвета грозового неба, которые я любила, которые я знала лучше собственных, — я увидела ужас. Настоящий, животный, панический ужас. Ужас человека, который понял, что все пошло не по плану. Что маска слетела. Что правда вырвалась наружу.

Он открыл рот — я видела, как шевельнулись его губы, — и сделал шаг ко мне. Он хотел что-то сказать. Объяснить. Оправдаться. Но я не стала слушать. Не смогла. Я развернулась и побежала. Побежала так, как не бегала никогда в жизни.

Вниз по лестнице, едва касаясь ногами ступеней и рискуя каждую секунду подвернуть лодыжку. Через бальный зал — сквозь толпу гостей, мимо удивленных лиц, мимо официантов с подносами, мимо оркестра, который все еще играл что-то нежное. Через холл, толкнув тяжелую парадную дверь, вылетела на мраморную лестницу. Через сад — по гравиевой дорожке, путаясь в юбках, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает лицо. К воротам, к дороге, прочь, прочь, прочь от этого места. Слезы текли по щекам — горячие, беззвучные, горькие, — и я не могла их остановить. Не могла остановиться. Не могла думать ни о чем, кроме одного.

Он предал меня. Они оба предали меня. Мой собственный брат, который должен был защищать меня. И человек, которого я полюбила — по-настоящему, впервые в жизни, всей душой, — человек, который растоптал эту любовь, как топчут окурок на мостовой. Человек, который сделал из меня строчку в пари. Приз. Развлечение. Ничто.

Где-то позади, кажется, раздался его голос — он кричал мое имя, и в этом крике было что-то такое, от чего сердце сжалось с новой силой. Но я не обернулась. Я бежала вперед, в темноту, в неизвестность, туда, где не было ни бала, ни платья, ни любви — ничего, кроме острой, разрывающей на части боли.

Это была не просто ночь. Это был конец. Конец всего, во что я верила, конец той, кем я себя считала, конец той сказке, которую я так наивно, так по-детски доверчиво приняла за чистую монету. Я бежала — нет, я неслась, летела сквозь темноту, как раненый зверь, который уже не надеется на спасение, но инстинкт гонит его прочь от места, где пролилась кровь. И кровь была — не та, что течет по венам, а та, что сочится из сердца, когда его разрывают на части.

Подол моего бального платья, которое я выбирала с таким трепетом, в котором я чувствовала себя красивой, желанной, любимой — этот подол волочился по грязи, цеплялся за камни, рвался о невидимые в темноте ветки, но мне было плевать. Плевать с высокой колокольни, вознесшейся над всем миром, на эти тряпки, на эти украшения, на эту красоту, которая была нужна только для него. Для Лайама. Для его серых глаз, которые, как я думала, смотрели на меня с обожанием, а на самом деле — с азартом. С азартом игрока, который видит, как фишка катится к выигрышному сектору.

Ворота поместья ap'Шайнов — кованые, витиеватые, с гербом их древнего рода, с этими драконами, что скалили пасти с металлических створок, — остались позади, и я даже не обернулась. Ни единого взгляда назад. Ни единой мысли о том, чтобы вернуться. Хотя… нет, вру. Мысль была. Одна-единственная, острая, как бритва: «Может, это неправда? Может, я ослышалась? Может, все это — чудовищное недоразумение?» Но я знала, что не ослышалась. Знала каждой клеточкой своего онемевшего, ледяного тела. Те слова, что я услышала, стоя в тени колоннады, когда всего на минуту отошла поправить прическу и случайно, совершенно случайно наткнулась на их разговор — эти слова были сказаны его голосом. Голосом, который я узнала бы из тысячи. Голосом, который шептал мне на ухо самые нежные, самые сокровенные признания.