Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 262 – Мария Соник

— Дорогие гости! Дражайшие друзья! Возлюбленные члены нашей большой, прекрасной семьи! — голос леди Монтгомери разнёсся над залом, усиленный магическим резонансом, и все взгляды, как по команде, обратились к ней. Она стояла на небольшом возвышении, которое громко именовалось «подиумом для почётных объявлений», и сияла так, что её бриллианты, кажется, могли осветить весь зал даже без помощи свечей. Бриллиантовые серьги, бриллиантовое колье, бриллиантовый браслет — вся она была усыпана камнями, как рождественская ель игрушками, и это сияние слепило глаза. Самодовольство, написанное на её лице, было таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом и подавать к чаю. — Мы собрались сегодня здесь, в этом прекрасном зале, чтобы объявить о радостном, о невероятно волнующем событии! О союзе, который войдёт в историю наших родов! О союзе двух прекрасных, двух благородных семей — Монтгомери и Тайл! О помолвке моего дорогого, горячо любимого сына Корнелиуса и очаровательной, несравненной, драгоценной Эйры!

Моя мать, стоявшая рядом с леди Монтгомери на этом же возвышении, улыбалась. Улыбалась так, как улыбаются победители на триумфальной арке — с чувством выполненного долга, с удовлетворением от хорошо проделанной работы. Её глаза блестели, и я знала, что этот блеск — не слёзы счастья, а холодный, расчётливый огонь удовлетворённой амбиции. Отец, как обычно, прятался за её спиной — маленький, сутулый, с бокалом в дрожащей руке, — и на его лице читалось только одно желание: чтобы всё это поскорее закончилось, и он мог уйти в свой кабинет, к своим книгам и картам, подальше от этого шума, этого блеска, этих людей.

Корнелиус взял меня за руку. Его ладонь была влажной, горячей и какой-то неприятно-мягкой, как перестоявшее тесто, как рыхлая земля, как нечто, чего не хочется касаться. Пальцы сомкнулись на моём запястье, и меня передёрнуло от омерзения — внутренне, конечно, не позволяя себе даже тени гримасы на лице. Маска держалась. Маска всегда держалась. Он потянул меня к возвышению, и я сделала шаг. Звук моего каблука по мраморному полу показался мне ударом молота по наковальне. Ещё один шаг. Ещё один. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, часто, отчаянно, — и каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим набатом. Бум. Шаг. Бум. Шаг. Бум. Ещё один шаг. Я шла навстречу своей судьбе — той судьбе, которую выбрала не я. Той судьбе, от которой я так отчаянно пыталась убежать и которая всё равно настигла меня здесь, в этом сияющем зале, среди сотен улыбающихся, фальшивых людей.

И тут двери распахнулись. Нет, не так. ДВЕРИ РАСПАХНУЛИСЬ.

Это был не вежливый, осторожный скрип петель, каким обычно сопровождается появление опоздавшего гостя. Это был грохот — оглушительный, сокрушительный, прокатившийся по залу подобно раскату грома в горах. Тяжёлые дубовые створки, украшенные резьбой и позолотой, ударились о стены с такой силой, что задрожали канделябры, зазвенели подвески на люстрах, а ближайшие гости вздрогнули и отшатнулись. Один из официантов, молоденький парнишка с подносом, полным бокалов с шампанским, испуганно охнул и едва не выронил свою ношу — бокалы угрожающе качнулись, зазвенев, и несколько капель золотистой жидкости пролилось на мраморный пол.